Позывной Верити (ЛП)

Пожилая дама, даже не знающая, кем я являюсь и что она в большой опасности только потому, что пустила меня в свой дом, села рядом со мной и начала гладить по волосам своими тонкими, морщинистыми руками, а я проплакала в ее объятиях не менее часа.

Через какое-то время она поднялась и сказала:

— Я сварю тебе еще одно яичко, за три минуты — как любят англичане. Это уже остыло.

Она сварила еще одно и заставила меня съесть его, пока она сама ела остывшее.

Когда я уходила, направляясь к конюшням, она расцеловала меня в обе щеки и сказала:

— Мы разделяем ужасное бремя, ch'erie. Мы так похожи.

Я не до конца поняла, что она имела в виду. Поцеловала ее в ответ и сказала:

— Merci, Madame. Merci mille fois.

Тысячи благодарностей недостаточно. Но больше мне нечего ей дать.

—

Ее сады были полны роз — раскидистые, старые, вьющиеся кусты, лишь несколько из которых — осенние, сорта Дамаск, чьи последние цветы все еще кивали бутонами под каплями дождя. Именно в честь этой женщины назвали миссию. Митрайет говорит, что до войны эта женщина была известным селекционером, а водитель являлся умелым садовником, и ей удалось вывести несколько сортов роз и назвать их. Я не заметила роз, когда мы были здесь прошлой ночью, а днем шла к вилле в полном ступоре, но по пути обратно к конюшням обратила на них внимание. Цветы задыхались и умирали под декабрьским дождем, но крепкие кусты все еще были живы, и если немецкая армия не выкосит их, как сделала это на площади Ормэ, то весной они снова будут прекрасны. Безо всякой на то причины они навеяли мне мысли о Париже, и с тех пор та песня засела у меня в голове.

Никому другому не предоставили ни ванной, ни яиц всмятку, хотя несколько штук, сваренных вкрутую, они все-таки получили. Думаю, они отправили меня на виллу в качестве отвлечения, пока избавлялись от того парня, которого я попыталась убить сегодня утром, и другого мужчины в цепях. Так или иначе, я их больше не видела. Не знаю, как им удалось избавиться от цепей или куда они отправились, или в безопасности ли они. Но очень на это надеюсь. Правда.

Все остальные уходили поэтапно в течение следующих двух дней. Митрайет говорит, что если ты беглец, то безопаснее передвигаться днем, а не ночью — так как днем все люди могут выходить на улицу и нет никакого комендантского часа — не думаю, что я понимала это, поскольку всегда пыталась попасть на самолет, который прибывал после полуночи на весьма отдаленное поле.

Ее, меня и владельца Розали довез домой шофер той леди на ее собственной машине — мы подумали, что лучше оставить Розали там еще на какое-то время на случай, если нацисты снова вернутся проверить гараж. Мост до сих пор не починили, и за исключением тех немецких солдат, которых мы убили, тела все еще лежали там, под дождем, в оцеплении, чтобы никто не мог сжечь их. Пятнадцать людей. Я не видела их, ведь мы не могли ехать тем путем, так как мост был перекрыт. Им придется расчистить дорогу к тому времени, как починят мост, но я точно знаю, и от этого только хуже, что они выложат тела вдоль дороги как напоминание нам, что не стоит пытаться снова им помешать. Джули, ох, моя дорогая Джули...

ДЖУЛИ

Я собираюсь выпить эту дрянь и снова попытаться поспать, но хочу уточнить, что когда я проснусь, у меня будет над чем поработать — пока нас Митрайет не было, подруга Маман Тибо, владеющая прачечной, оставила мешок чистых немецких сорочек с пометкой «Кати Хабихт», на дне которого была спрятана большая стопка бумаг, которые я должна прочесть. Я не знаю, что там, — не было сил смотреть, должно быть, что-то от Энгель. Амели обнаружила, что все листы пронумерованы, и сложила их по порядку для меня, но записи в них на английском, а значит, она не может их прочесть. Они все еще спрятаны в мешке из прачечной, под моей «анонимно» пожертвованной новой коллекцией нижнего белья. Сегодня нет желания читать что-либо присланное Энгель, но завтра воскресенье, а значит, будут круассаны и кофе, и надеюсь, все еще будет идти дождь.

Это пишет не Энгель

Это Джули

—

Я все еще не закончила читать. Едва ли начала. Там сотни листов, половина из которых — маленькие кусочки картона. Маман Тибо просто варит мне кофе, а девочки приглядывают за дорогой и задним двором. Не могу остановиться. Не знаю, стоит ли спешить — возможно, Энгель понадобятся ее бумаги, так как в конце есть номер, похожий на официальный, выбитый красными чернилами, и кошмарный приказ об экзекуции на канцелярской бумаге Гестапо, выданный самим Николаусом Фербером. Это не совсем приказ, скорее рекомендация, если верить переводу Энгель. Но, думаю, она была в процессе исполнения, когда мы остановили автобус.

—