Позывной Верити (ЛП)

Был полдень, улицы пустовали, отчего Энгель практически мгновенно переключилась на английский, возвращаясь к французскому, только когда мы проходили мимо кого-то. До ужаса странно говорить с ней по-английски — по речи она походила на Янки. У нее американский акцент, но говорит она довольно свободно. Кажется, Пенн говорила мне, что она училась в университете в Чикаго.

Мы завернули за угол и направились к площади перед «Ласточкиным гнездом», полной бронированных машин и скучающих часовых.

— У меня есть чуть меньше часа, — сказала Энгель. — Обеденный перерыв. Но нам не сюда.

Я кивнула и последовала за ней. Она болтала всю дорогу — должно быть, мы выглядели ужасно обычно — пара подружек, гуляющих с сигаретками в руках. У нее не было униформы — она обычная секретарша, у нее даже звания нет. Мы миновали мостовую перед ратушей.

— Она переходила дорогу, прямо здесь, и посмотрела не в ту сторону. — Энгель яростно выдохнула облако дыма. — До чего же глупое место для такой ошибки — прямо на Площади Ласточек! Здесь всегда кто-то есть — с одной стороны ратуша, с другой — Гестапо.

— Это был фургон Тибо, да? — надтреснувшим голосом спросила я. — Фургон почти сбил ее. — Французский фургон, полный французских кур, — именно так она написала на одной из первых страниц.

— Не знаю. Фургон исчез к тому времени, как я там оказалась. Уверена, водитель не хотел ввязываться в арест. Весь Ормэ отворачивается в другую сторону, когда на Площади что-то происходит — или бьют очередного еврея, или какой-то идиот забрасывает окна ведомства навозом.

Она взглянула на оскверненные окна — слава богу, на этой неделе с них не свисали мертвые тела.

— Твоя подруга устроила настоящее побоище, — сказала Энгель. — Укусила полицейского. Им пришлось вызвать меня, чтоб я усыпила ее хлороформом, понимаешь? Пока я бежала через всю площадь с флаконом, ее держали четверо, а она все равно сопротивлялась. Попыталась укусить и меня. Когда пары окончательно подействовали, казалось, словно потух свет...

—... Я знаю, знаю. — Мы уже покинули площадь. Почти одновременно повернулись, глядя друг на друга. У нее невероятные глаза.

— Мы превратили это место в настоящую дыру, — сказала она. — Когда меня впервые направили сюда, здесь цвели розы. А теперь — ничего, кроме грязи и грузовиков. Я думаю о ней каждый раз, когда иду по этой брусчатке, трижды в день. Ненавижу это чувство. — Она отвернулась. — Пойдем. Мы можем пройтись по набережной, около полукилометра. Ты там была?

— Нет.

— Там все еще красиво.

Она прикурила очередную сигарету. Третью за пятнадцать минут. Понятия не имею, как она это выдерживает и где их берет — женщинам больше не разрешали покупать сигареты в Ормэ.

— Я и раньше усыпляла людей, именно это от меня и требуется, это часть моей работы — я ведь химик, изучала фармакологию в Америке. Но я никогда не презирала себя сильнее, чем в тот день — она была такая маленькая и...

Она запнулась, и мне пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не заплакать.

—... Такая бесстрашная, такая красивая. Будто сломать ястребу крылья, уничтожить прекрасную весну кирпичами — вырвать розы, чтобы сделать стоянку для танка. Бессмысленно и уродливо. Она просто... в один момент она была полна жизни и неповиновения, а в другой стала лишь бессмысленной оболочкой, лежащей лицом в сточной канаве...

—... Я ЗНАЮ, — прошептала я. Она с любопытством взглянула на меня и нахмурилась, осматривая мое лицо острым взглядом светлых глаз.

— Правда?

— Она была моей лучшей подругой, — сказала я, сцепив зубы.

Анна Энгель кивнула.

— Ja, я знаю. Ох, должно быть, ты ненавидишь меня.

— Нет. Нет, извини. Расскажи все. Пожалуйста.

— А вот и река, — сказала Анна, и мы перешли еще одну улицу. Вдоль всего берега реки было ограждение, и мы стали, опираясь на него. Когда-то оба берега Пуаты в этом месте покрывали вязы, а сейчас не осталось ничего, кроме пней, — их все вырубили для дров за три года. Но она была права — ряд исторических домов по ту сторону реки все еще был прекрасен.

Анна глубоко вдохнула и снова заговорила.

— Когда она отключилась, я перевернула ее, чтоб проверить на наличие оружия, но она лишь сжимала в кулаке свой шелковый шарф. Должно быть, она цеплялась за него на протяжении всего сражения, но когда потеряла сознание, ее пальцы ослабели. Я не должна была обыскивать ее, это работа кого-то другого, но я задумалась о том, что же она так упорно защищала — может быть, яд для самоубийства, — потому потянула шарф из ее ладони...

Она провела рукой по перилам ограждения, словно переносясь мыслями в тот день.

— Ее рука была вся в чернилах. На шарфе идеальным отпечатком красовался справочный номер из архива ратуши Ормэ. Она записала номер на ладони и попыталась стереть его о шарф, когда ее схватили.