Прабкино учение

Прабка Варвара вставала раным-рано, умывалась, молилась перед иконами, в углу, стояла на коленях и глухим басом читала: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!» Клала земной поклон и, кряхтя, подымалась: «Ох, Господи, помоги!» Затем шла в летнюю кухню, зажигала огонь в хлебной печи, шептала: «Огнику, Огнику, златой конику, гори в печи, в соломе скачи! Гори ясно, на хлебы, на масло, чтоб зря не гасло! Гори, Ягне, помни меня, хвалят тебя старые, хвалят дети, хвалит все живое на свете! А ты, Огнику, сыне Сури, гори ясно, храни ото града, снега, бури, гори, искры мечи, гори ясно в печи! Слава тебе Саму-Самому — Сему и Ряглу, чтоб стало тепло, не дрягло, а мы тебя поважаем и тебе славу ясную оглашаем! Гори, гори, не помри!» С этими словами она брала угля жарового, уже нагоревшего от щепок, веток и хвороста, брала на железную лопатку, и торопливо несла в дом, чтобы зажечь большие голландские трубы, кафельные печи, целый день горевшие и державшие потом тепло. Всякий раз читала она свою Дедовскую молитву Огнику, и была довольна, когда печи сразу же горели. Мне, трехлетнему мальчугану, она показывала: «Смотри, золотые коники скачут! Посмотри, зашипит и вспыхнет! Сам коник-Перунок, малая лошадка, а на ней — всадник малый. Он с мечом и в кольчуге, на голове — шелом, как в старину все Русы были. Скачет, мечом машет, дерево, дрова сечет, зажигает! И то синий огонек, а то — золотой, и больше — золотой. То все — Щуры да Пращуры наши, им Огник вечную жизнь в огне даровал. Почитай Огника! Не плюй ни в воду, ни в огонь. Они — святые».

И как не говори, мне, малому, это было мило, близко сердцу, и золотых коников я ясно видел как живых — да они вправду скачут! Скачут они по соломе, щепкам, хворосту, дровам, и все обнимает дым, синее и золотое пламя. Как не верить в Огника, когда — вот он, бревно точит, и с соседнего чурбака то дымом поддаст, то синим пламенем, а то — золотая грива вспыхнет! Огник — Божье Ягнятко, в Сварге синей жило, синюю травку щипало, а Бог его в золотого Сокола обратил, на землю, к людям послал, а когда Сокол на землю прилетел, на Дуб сел, а рядом люди снопы жали, Сокола увидали, к горящему Дубу подбежали, а Сокол оземь ударился, в коника обратился, а сам он Ягня есть, Сокол, золотой коник, Огник! Все это — Дедовщина. Мне ее Праба Варвара старая сказала, слово взяла, чтоб, когда вырасту, Дедовщину почитал, ни живой Воды, ни Огня не обижал.

И как же мне от Дедовщины отказаться, в Сваргу не верить, когда она — над головой, здесь же, синеет, а золотые коники в печке скачут? Как от Сема отвернуться, когда Сем — Самобог, и Рягло его поддержует.[43] Они всегда вместе. Сем жжет, а Рягло жар держит. Жарким летом Сем до Рудого доходит, зной нагоняет, а Рягло держит, чтоб зной не уходил, чтоб не холодало. Но как же он его держит? А вот, как Михайло топор держит. Взял за ручку и — держит, как Праба хворостинку горящую в руке держит. Этот конец горит, жжется, а тот не горит. Рягло огонь «за холодный конец держит». Праба сказала, Праба объяснила, Праба все знает! Прабе надо верить, потому что она — Праба, и ей ничего, кроме Святой Правды, не нужно. Она уже «неправду отжила», как она сама говорит, а теперь только ради Правды живет! Ради одной Правды.

Михайло уже не раз выходил и становился посреди двора, глядел в небо-Сваргу, стоит, смотрит, пока не чихнет! Снега еще лежали, но уже пахли свежим дождем и пылью. Земля, еще мокрая, кое-где выглянула, черная, набухшая, но уже от сугробов с землей — Весной пахнет! Это мне Михайло сказал. И еще сказал, что когда придет Весна, так в синюю Сваргу глядеть нельзя будет: глянешь и чихнешь! Я пробовал, но еще минуту без чоха выдержать можно. Значит Весна еще не пришла. В палисаднике на сирени, на вишнях — почки набухли, крупные такие, точно вот-вот треснут, но — не раскрываются. Михайло говорит, еще рано для них. Однако воробьи завели весеннюю ярмарку, летают, дерутся, чирикают вовсю. Кажется, какая-то тревога во всем. Михайло вышел, посмотрел на небо и сразу же чихнул! Весна пришла!

Три Бабы во дворе, стоявшие всю зиму, покосились, потемнели местами, а из-под них вода течет. Михайло их обложил соломой, кругом соломы и старого снега накидал. Вывел коней, и три раза обвел их вокруг баб, затем так же прогнал коров, а после — овец. «А свиней? — спросил я. — Они же тоже Весне рады». — «И так обойдутся! Свинья — животная нечистая, ей не положено Весну поважать! Погонишь, а Ярило рассердится, да — хлоп тебя кийком[44] по голове! Чего Весну дражнить — это тебе не кони-коровы, козы-бараны, это свиньи грязные!»

Я побежал к Прабе, как же мол так, и свиньи наши чистенькие, их даже купают, соломой вытирают. Но Праба тоже сказала, что свиньи, кошки, собаки Весны не поважают, потому как они перед Богом не стоят, а лошади-коровы на Благовещенье, через три дня, к святой церкви придут и Божье благословение получат.