Право на жизнь. История смертной казни

Особенно хорошо это видно на примере Средних веков, когда государь мог проявить милосердие, не сверяя свои действия с парламентом или правительством – просто следуя собственному желанию. Понятно, что в каждом конкретном случае это желание могло вызываться не столько милосердностью, сколько самыми разнообразными обстоятельствами: политическими или дипломатическими соображениями, желанием завоевать популярность… Но в любом случае помилование преступников являло собой проявление милосердия – совершенно особое действие, которое трудно даже назвать в полной мере юридическим. В этом и слабость помилования: в четкие юридические нормы оно никак не укладывается – хочу милую, хочу не милую. Но в этом же и его великая сила: преодолеть суровые рамки – и простить.

Наивное и вроде бы даже смешное предложение Толстого, умолявшего Александра III не просто помиловать убийц, но и отправить их в Америку (может, еще и талоны на усиленное питание в дорогу выдать?), кажется очень и очень странным. Но вообще-то, никто никогда не проверял, насколько оно ДЕЙСТВИТЕЛЬНО смешно и наивно, – по той простой причине, что никому, кроме Толстого, не приходило в голову так обойтись с террористами. Или почти никому.

В те же страшные недели после убийства Александра II блистательный философ Владимир Соловьев сначала в своей лекции на Высших женских курсах, где он преподавал, ясно заявил, что с помощью террора и убийства справедливое общество на земле установить невозможно. А через две недели – 28 марта, в последний день процесса над народовольцами – Владимир Соловьев выступил с публичной лекцией, в которой обратился к царю с тем же призывом, что и Толстой, разве что не предлагая отправить цареубийц в Америку. Судя по записям слушателей, он сказал следующее:

Настоящая минута представляет собой небывалый дотоле случай для государственной власти оправдать на деле свои притязания на верховное водительство народа. Сегодня судятся и, вероятно, будут осуждены убийцы царя на смерть. Царь может простить их, и, если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен простить. Народ русский не признает двух правд. Если он признает правду Божию за правду, то другой для него нет, а правда Божия говорит: «Не убий». Если можно допускать смерть как уклонение от недостижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство холодное над безоружным претит душе народа. Вот великая минута самоосуждения и самооправдания. – Пусть царь и самодержец России заявит на деле, что он прежде всего христианин, а как вождь христианского народа, он должен, он обязан быть христианином.

Не от нас зависит решение этого дела, не мы призваны судить. Всякий осуждается и оправдывается собственными своими решениями, но если государственная власть отрицается от христианского начала и вступает на кровавый путь, мы выйдем, отстранимся, отречемся от нее[173].

На лекции разразился скандал: часть зала возмущалась, часть восхищалась услышанным. Соловьева стали предупреждать, что его могут уволить из Петербургского университета и отправить в ссылку. В результате он написал письмо царю, где еще раз сформулировал свою мысль: «…настоящее тягостное время дает русскому Царю небывалую прежде возможность заявить силу христианского начала всепрощения и тем совершить величайший нравственный подвиг, который поднимет власть Его на недосягаемую высоту и на незыблемом основании утвердит Его державу. Милуя врагов своей власти, вопреки всем расчетам и соображениям земной мудрости, Царь станет на высоту сверхчеловеческую и самим делом покажет божественное значение Царской власти, покажет, что в нем живет высшая духовная сила всего русского народа, потому что во всем этом народе не найдется ни одного человека, который мог бы совершить больше этого подвига»[174].