Преступление и наказание в России раннего Нового времени

И все же Россия продолжала делать ставку на систему ссылки, и это заставляло ее разрабатывать пути контроля над закоренелыми преступниками. Поэтому клеймение продолжалось весь XVIII век, развиваясь в семиотическом плане. Так, в 1762 году букву «в» («вор») поставили на лице фальшивомонетчика, в 1780 году – «у» на лбу убийцы; в 1782 году – «л» на правой руке «лжеца», чиновника, совершившего служебное преступление. В 1794 году по двум рукам должны были быть поставлены первые буквы в словах «вор и сочинитель фальшивых ассигнаций». Новое Уложение о наказаниях 1845 года вводило новые клейма: «КАТ» для обозначения каторжного, «Б» – бродяги, «СК» – ссыльно-каторжного, «СП» – ссыльнопоселенца. Практика нанесения телесных отметок лишь постепенно начала подходить к концу с первой половины XIX века под воздействием споров в среде бюрократии, интеллигенции и во врачебном сообществе о ее этичности и полезности. Вырывание ноздрей было запрещено в 1817 году, клеймение же продолжалось до 1863 года[713].

Практика членовредительных наказаний в России первоначально была крайне грубой: отсечение рук и ног в 1660-х годах, а к концу столетия – оставляющее человека трудоспособным отрезание пальцев и ушей. На рубеже XVII–XVIII веков произошел следующий семиотический скачок: обезображивание лица, чтобы в носителе таких знаков всегда и везде можно было опознать преступника, и нанесение клейм в виде букв, чтобы можно было «прочитать» его преступление; знаком могло служить и вырезание ноздрей. Эта зверски жестокая семиотическая система отвечала задаче контроля над наиболее опасными ссыльными. Работа судей в петровское время, в частности арзамасских, трудившихся стабильной группой, демонстрирует компетентное и последовательное применение уголовного права с минимальным обращением к нанесению телесных отметин.

Практика правоприменения в Арзамасе: заключение мировых

Как и в московский период, в уголовной судебной практике петровской эпохи стандартным путем решения уголовных исков было достижение мировой, даже несмотря на то что формально законом для уголовной сферы это не разрешалось[714]. Одним из мотивов для полюбовного соглашения было получение компенсации; другим, по предположению Ю.В. Готье, который в своем исследовании послепетровского местного управления обнаружил, что более половины дел после 1727 года закончилось миром, был страх тяжущихся перед судебной волокитой, когда процесс бесконечно растягивался и поглощал огромные суммы денег. Идя на мировую, стороны могли оставаться «более хозяевами в своем деле». Анекдот, передаваемый австрийским дипломатом И. – Г. Корбом, хорошо иллюстрирует сложности, которые были с этим сопряжены. Немецкий офицер Урбан ввязался в пьяную ссору с каким-то русским и, защищаясь, выстрелил в него из пистолета так, что пуля скользнула по голове нападавшего. Когда оба протрезвели, они заключили полюбовную сделку и Урбан расплатился с раненым. Но Петр I, услышав о происшедшем, объявил это уголовным преступлением, «которое не может быть устранено соглашениями частных лиц». Урбан несколько месяцев просидел в тюрьме, приговоренный к битью кнутом, от которого, впрочем, по ходатайству австрийского посла он был освобожден. Ему пришлось, однако, заплатить крупный штраф, в котором Корб видит взятку дьяку и подьячим. «В Московском царстве никто не может быть охранен от этих гарпий!» – горячился дипломат[715].

Настойчивость Петра отражала его желание, чтобы судьи вели дела в соответствии с законом[716]. Но петровские судьи руководствовались собственными суждениями и допускали мировые даже для преступлений, связанных с очень тяжким насилием. В уголовном деле 1701 года, например, две группы рейтар Белгородского разряда заключили мировую по грабежу на большой дороге, где в схватке дошло даже до убийства. Насилие другого рода, бытовое, рассматривалось в деле об убийстве в Керенском уезде в 1714 году. Один крестьянин «в ночи… сошел к соседу своему… купить рыбы на домовную свою нужду», где этот сосед с сыновьями, пьяные, как утверждалось, убили покупателя. Его вдова, однако, заключила с обвиняемыми мировую и, «не хотя костью мужа своего вредить, отдала в судьбу Божию». Она не упоминает никакого возмещения (подозреваем, что оно имело место); суд также не взыскивал пени на имя царя[717]. В данном случае спонтанной агрессии полюбовное соглашение кажется более естественным, чем в случае разбоя на большой дороге.