Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Возможно, не следует видеть простое совпадение в том, что после провозглашения Новоуказными статьями 1669 года обезглавливания как казни за убийство мы встречаем его применение к представителям всех социальных групп. В 1674 году, например, молодого наемного рабочего в Кадоме за убийство татарской женщины в разбое приговорили к отсечению головы, причем со специальной ссылкой на «градские законы» и «новоуказные статьи». В июне 1683 года за изнасилование, ограбление и убийство женщины отрубили головы трем чердынским (недалеко от Перми) посадским людям; лишился головы и крестьянин за убийство двух других крестьян в драке в 1686 году[767].

В эпоху Петра I отсечение головы применялось и за уголовные, и за политические преступления. Сохранился рассказ о том, как Петр сожалел о фрейлине Марии Гамильтон, которую казнили отсечением головы за убийство трех незаконнорожденных детей, но, по его словам, он не мог спасти ее, не нарушив божеских и государственных законов. В первые десятилетия XVIII века российские суды приговаривали к обезглавливанию людей всех состояний: и беглого солдата за убийство и кражу в марте 1723 года, и крестьянина за убийство в 1724 году; дворянина за убийство нескольких своих крестьян в 1729 году; арзамасского посадского человека за инцест. Вынося приговор по последнему делу, Сенат постановил, что отсечением головы должно наказывать все случаи этого отвратительного преступления[768].

Итак, судебная практика по уголовным делам в целом ограничивалась двумя видами смертной казни: повешением и отрубанием головы. Другие способы – посажение на кол, колесование, четвертование – применялись только к наитягчайшим преступлениям. В то же время погребение женщин заживо – со стражей, священниками, свечами – свидетельствует, что обряд смертной казни не был лишен торжественности и сакральных оттенков. Насколько разработанными и зрелищными были такие ритуалы – вот любопытный для изучения вопрос.

Ритуалы казни

Ни в одном источнике того времени не содержится явных указаний, каков должен быть ритуал смертной казни, а имеющиеся описания обычно исходят от приезжих иностранцев, рассказывавших о нашумевших политических процессах. О казнях по уголовным делам в местных судах можно составить только общее впечатление по намекам, рассеянным в различных источниках. В них выявляется несколько аспектов ритуала: публичность (действо происходило на глазах у людей), символизм (способ казни соотносился с наказываемым преступлением), сакральность (имелось определенное участие служителей культа). Благодаря этим элементам конституировалась политическая легитимность совершаемого акта, а приговоренному помогали умереть доброй смертью, обеспеченной покаянием, отпущением грехов и причащением; эти же элементы можно понять как действия, очищающие сообщество от пятна преступления или преступника. Но в то же время в московских источниках представлены казни, совершаемые с минимальной театральностью и минимальной показной жестокостью. Ритуал, по-видимому, находился в противоречии с эффективностью и скоростью.

Типичная казнь в местном суде за уголовное преступление начиналась с приговора, требовавшего публичности для достижения эксплицитно выраженной цели удержать от повторения преступного действия: «Чтобы… иным таким, на то смотря, неповадно было так делать». Эта фраза встречается в Соборном уложении несколько раз[769]. Соответственно, местные власти собирали толпу. Как мы уже видели в случае с телесными наказаниями, вердикт часто содержал требование совершить казнь в «торговый день», чтобы как можно больше людей могли ее увидеть. В 1670 году воронежский воевода получил приказ собрать народ на площади у съезжей избы и поставить там помост для казни[770]. Кроме того, он должен был прочитать осужденному «сказку» с перечислением его преступлений перед казнью, так, чтобы всем это стало известно. Когда Иван IV казнил видного приказного деятеля дьяка И.М. Висковатого в 1570 году, согласно позднейшей описи судебных дел, его «вины» были ему прочитаны; в практике правоприменения один из ранних подобных случаев датируется январем 1622 года, когда, по донесению воеводы, он повесил человека, «сказав ему его воровство и измену». В смертном приговоре 1637 года в Курске эта практика представлена в подробностях: из Разрядного приказа воеводе поручили, чтобы он «у казни велел сказать всем людем вслух, чтоб всякие служилые, и жилетцкие, и уездные люди жили смирно, розбою б, и убивство, и татьбы, и иново б никакова воровства меж ими не было, а которые люди учнут воровать: розбивать, и красть, и людей побивать, или иным каким воровством воровать, и тем быть кажненым такою ж смертною казнью. И они б, всякие люди, то наш указ и боярской приговор ведали и, на такую смертную казнь смотря, ото всяково дурна остерегались»[771].