Преступление и наказание в России раннего Нового времени

В июне 1611 года лидеры ополчения, осаждавшие поляков в Москве, – князь Д.Т. Трубецкой, Иван Заруцкий и П.П. Ляпунов – обещали еще большее. Как и прочие, они клялись не казнить и не ссылать никого без вины и без приговора, но уточняли, что он должен быть принят «всей землей». Они также поклялись, что судебный процесс будет соблюдаться для всех, обвиненных в измене, и что не будет допущена месть доносчиков, «хто кого убьет без земского приговору, и того самого казнити смертью». Кто именно представлял собой «всю землю» как судебную инстанцию, не уточнялось, но их представления об упорядоченном судебном процессе однозначны. Котошихин утверждал, что Михаил Романов также соглашался на подобные ограничения в 1613 году, но это единственное подобное свидетельство[884].

Хотя для историков было искушением истолковать эти соглашения как «конституционные» ограничения власти самодержца, большинство исследователей соглашаются в том, что они не порывали с доромановской традицией[885]. Правители Московского государства традиционно определяли судебную сферу как такую, в которой государь действовал в согласии с боярами. Судебники 1497 и 1550 годов начинаются с провозглашения того, что государь «с детми своими и с бояры» принял судебник. В «Судебнике» 1550 года бояре ассоциируются с законотворчеством, когда это необходимо: «А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех боар приговору вершается, и те дела в сем Судебнике приписывати»[886]. Это были не конституционные права, а традиционные ожидания совета. Обещая советоваться с боярами или «землей» в осуществлении правосудия, Шуйский, король Сигизмунд и лидеры ополчения не были новаторами. Они поддерживали традицию, отмежевываясь от разнузданного насилия последних лет и находясь в поиске мерила легитимности. Их стремление прекратить убийства, месть и уничтожение собственности дает представление о том, каким экстраординарным было насилие Смутного времени.

«Слово и дело»

В.А. Рогов утверждает, что наследием Смутного времени было стремление вернуться к «законности», что стало доминирующей темой исторических трудов, написанных после Смутного времени, – Авраамия Палицына, Ивана Тимофеева и других. В десятилетия, последовавшие за Смутным временем, Романовы полностью выполнили эти ожидания, не казнив почти никого из бояр во время придворных политических разногласий в течение всего столетия[887]. Даже их попытки преследовать противников соответствовали общественным настроениям и привели к стабилизации государства.

Тщательное расследование Романовыми дел о «слове и деле государевом» – случаев, связанных с оскорблением величества, – с первого взгляда может показаться абсурдным. Воеводам было приказано арестовывать, допрашивать и наказывать за любой намек на неуважение к царю; были возбуждены и расследованы сотни таких дел, но настоящая измена открывалась редко. Чаще изменнические «слова» произносились по неосмотрительности в пьяном угаре. Но Романовы получили гораздо большую выгоду от этих преследований, чем просто отвращение других от подобного поведения. Ангела Рустемайер утверждает, что инициатива в рамках этой системы не спускалась сверху, а поднималась из глубин общества. Подданные царя из всех слоев общества восприняли представление о царской чести и с готовностью выдавали тех, кого они подозревали в изменнических взглядах; их самоидентификация с государством сохранялась на всем протяжении XVII–XVIII веков. Воеводы вели эти дела с пристрастием (см. главу 6), но наказывали за это известными способами – при помощи градуированных наказаний в соответствии со степенью вины. Таким образом, согласно Рустемайер, преследования за «слово и дело» произвели стабилизирующий эффект, подтвердив народное согласие с условиями самодержавия и предоставив правителям возможность продемонстрировать умеренное и благодетельное осуществление власти. Рустемайер даже утверждает, что «относительная стабильность» российского государства раннего Нового времени была связана с «мобилизацией большей части общества на защиту царского достоинства»[888].