Преступление и наказание в России раннего Нового времени

После подавления бунта царские воеводы, как им и было приказано, щедро жаловали милость. Городовые и полковые воеводы слали в Москву списки из десятков и сотен имен русских, черкас, татар, мордвы и других, приносивших присягу верности. В ноябре 1670 года, например, князь Барятинский, приведя к шерти несколько человек пленных чувашей, послал их «для уговору иных чюваш и черемисы», чтобы они сдавались. В итоге к воеводе явились и принесли присягу еще 549 чувашей. В то же время он подверг казни более 20 чувашей и по меньшей мере двух русских, а еще несколько были биты кнутом. По сообщению князя Долгорукова, он «привел к вере» (присяге) и отпустил без наказания более 5000 крестьян в Нижегородском уезде[986].

Такое широкое помилование было одновременно прозорливым и прагматичным ходом. В духе господствующей идеологии оно демонстрировало царское благоволение и было направлено на восстановление доверия к власти. В документах подобные массовые прощения объясняются тем, что люди были обмануты «того вора Стеньки Разина» «воровской прелести». С прагматической точки зрения, восстание было настолько обширным, что государство физически не могло подвергнуть каре каждого участника. Более того, оно не желало рисковать новой вспышкой, опасность которой была очевидна в ноябре 1670 года. Касимовский городовой воевода доносил, что рассылал эмиссаров по уезду, призывая сдаваться на царскую милость, но касимовский полковой воевода, вопреки его просьбе повременить с активными действиями, пока те ведут агитацию, велел повесить четырех кадомских крестьян-бунтовщиков. Кадомцы пришли от этого в такую ярость, что убили также четырех эмиссаров воеводы[987].

Соблюдение законной процедуры и широкое амнистирование, однако, не должны затенять тот факт, что ход событий был наполнен насилием. Русские командующие сами описывали сцены жестокости в битвах. Князь Ю.Н. Барятинский такими словами рассказывает о бое при Усть-Уренской слободе 12 ноября 1670 года, когда «секли их, воров, конные и пешие, так что на поле и в обозе и в улицах в трупу нельзе было конному проехать, и пролилось крови столько, как от дождя большие ручьи протекли». «Завотчиков» князь велел обезглавить («посечь»), а большинство из 323 пленных – отпустить, «приведчи их ко кресту». Проходя по восставшим территориям, воеводы подвергали их разрушениям. Так, отряд воеводы Я.Т. Хитрово, преследуя казаков в шацкое село Сасово в октябре 1670 года, разогнал многих по лесам, многих положил в бою; «пущих изменников» воевода велел повесить, а само село ратные люди «выжгли». Затем остальных сасовских крестьян привели «к вере» с приказом, «чтоб ани свою братью… сыскав, наговаривали, чтоб ани принесли… к тебе, великому государю, вины свои… и во всем бы на твою великого государя милость были надежны». Воевода Ф.И. Леонтьев захватил в Нижегородском уезде в ноябре 1670 года некоторое число восставших; 20 человек он предал казни после расспроса и пытки с огнем, а укрепления, построенные ими, и села и деревни крестьян, «которые воровали и к воровским казакам приставали», «велел разорить и выжечь». Но он же принял сдачу по меньшей мере четырех сел, где «привел к вере» почти 1200 человек[988].

По замыслу правительства, насилие должно было служить показательным целям. Так, в конце ноября 1670 года украинскому гетману Д.И. Многогрешному были посланы выписки из отписок князя Ю.А. Долгорукова о его победах над восставшими, где подробно освещен кровавый марш его армии вниз по Волге с конца сентября, отмеченный групповыми казнями предводителей после каждой битвы. Как обычно, целью было сделать неповадно другим (в наказных памятях воеводам постоянно встречается обычная фраза: «Чтоб на то смотря, впредь иным ворам неповадно было так воровать»), но видно и намерение управлять посредством устрашения. Например, в сентябре 1670 года князю Г.Г. Ромодановскому было приказано казнить всех пойманных «завотчиков», «чтоб то дело было на страх многим людям»[989].

Показательная казнь в любопытной форме произошла зимой 1670–1671 годов. Казацкий предводитель Илюшка Иванов был схвачен 11 декабря и на следующий день повешен в Тотьме. Воевода близлежащего Галича, узнав об этом, потребовал, чтобы тело казненного было доставлено к нему для убеждения людей в том, что Иванов действительно «изыман и казнен». Получив тело, несомненно, замороженное, 25 декабря воевода сообщил, что «товарыщи» покойного опознали труп: «И я, холоп твой, того вора Илюшкино мертвое тело велел на торговой площади повесить и в торговые дни велел всему народу объявлять, чтоб в народе впредь смятения не было, и письмо над ним, написав вину ево, велел прибить на столбу». Услышав об этом, другой воевода запросил это тело себе для той же цели, и 15 января оно было отправлено в Ветлужскую волость[990].