Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Петр ни за что бы не стал терпеть переговоры с кровожадными толпами и ритуальные жертвы, на которые были вынуждены идти его отец и мать. Утвердив правительство как безличную бюрократию, а не наследственную корпорацию, он разрешил народу обращаться к нему с челобитными, касающимися только таких преступлений, как измена, бунт и лихоимство чиновников. Вспомним, что его отец, Алексей Михайлович, встречался лицом к лицу с разгневанной толпой три раза в 1648 году и не пострадал. Кремль не защищала сильная дворцовая охрана, поскольку, согласно допетровской идеологии, царь в ней не нуждался. Петр Великий не полагался на подобную харизму в деле собственной защиты, а создал в конце 1680-х годов дворцовую гвардию из людей, состоявших в его знаменитых «потешных полках» (будущих Семеновском и Преображенском). Петр считал, что ему нужна для охраны полиция, и этот факт отражает, насколько в ином свете он представлял себе свою суверенную власть[1061].

С точки зрения идеологии Петр Великий предъявлял более серьезные претензии на абсолютную власть, чем его предшественники. Позаимствовав максиму европейской абсолютистской мысли «ибо Его Величество есть самовластный Монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои Государства и земли, яко Христианский Государь, по своей воли и благомнению управлять»[1062], Петр претендовал на власть, не ограниченную традициями христианского благочестия. Законы его времени отражали безличное представление о государстве, воплощенное в понятии «государственного интереса». Имплицитно подразумевавшееся в законах с 1497 года, оно было сформулировано в указе 1714 года («многие говорят… не разсуждая того, что все то, что вред и убыток Государству приключить может, суть преступления») и в военной присяге в Артикуле воинском 1715 года («и ежели что вражеское и предосудительное против персоны его величества, или его войск, такожде его государства, людей или интересу государственного что услышу или увижу, то обещаюсь…»)[1063]. Добавив лихоимство чиновников как «третий пункт» к вопросам, с которыми можно обращаться к государю (в дополнение к первым «двум пунктам» угрозы здоровью монарха и бунта и измены), он не только утверждал безличную судебную иерархию, но также подчеркивал «государственный интерес»[1064]. Различая преступления против «государственного интереса» и «партикулярные прегрешения», от которых страдали только частные лица, петровский закон еще больше утверждал безличность государства. В то же время сохранялся теократический фундамент государственной легитимации, и особо тяжкие преступления против религии продолжали преследоваться как государственные преступления[1065]. Ритуалы казни за преступления против государства создавали возможность продемонстрировать такую всеохватную государственную власть. В этой главе завершается изучение роли смертной казни путем анализа наказаний за наитягчайшие преступления в XVIII веке; в ней не рассматриваются все возможные случаи в мельчайших деталях судебной процедуры, а проверяется парадигма Фуко о «зрелищах страдания» на российских реалиях.

Еще до своего путешествия в Европу Петр усилил жестокость и театральность публичных казней, возможно, на основе информации, полученной им от некоторых европейских офицеров (в том числе Брюса, Гордона и Лефорта), с которыми он подружился в юношеские годы. Например, Петр руководил двумя жестокими казнями в 1690-е годы, незадолго до того как отправился в великое посольство в Европу. Суды по таким важным делам осуществляли боярские комиссии, но Петр проявил личную заинтересованность, как в случае с Якобом Янсеном, перебежавшим с русской службы к туркам в ходе Азовского похода в 1696 году. После жестоких допросов в сентябре того года Янсена приговорили к колесованию, причем это был первый случай, когда такой вид казни упоминался в русской практике. В приговоре было указано, чтобы его кости были сломаны на колесе, затем его должны были обезглавить и водрузить его голову на колесо; части тела должны были отправить в мертвецкую для нищих, преступников и брошенных трупов («убогий дом») – обезличивающая и позорная смерть[1066].