Преступление и наказание в России раннего Нового времени

В Московском государстве к пытке прибегали в делах о преступлениях против государства или религии, а также при расследовании разбоя[364]. Из Соборного уложения мы узнаем, что пытка среди прочего помогает вести следствие о подделке долговых расписок, заставляет беглых крепостных и холопов называть свое настоящее имя, выводит на чистую воду общину, когда она не может выследить преступников, потому что находится с ними в сговоре. Основания для проведения пытки были весьма разнообразны, и непросто понять, как судьи решали, когда прибегать к ней, а когда нет. Предотвращение злоупотреблений было важно, но в Москве ограничений пытки было меньше, чем в Европе[365].

Важно отметить, что государство стремилось монополизировать этот вид насилия. Закон запрещал частным лицам пытать преступника, даже если они его поймали: «А буде кто татя изымав, и не водя в приказ, учнет его пытать у себя в дому, и на него тать доправит безчестье и увечье, а в чем его пытал, и ему татьбы своей на том тате искати судом, а ис приказу того татя пытать не велеть»[366]. Кроме того, большинство ограничений относилось к процессу перед пыткой. Было три главных основания для пытки. Два из них называет уже Судебник 1497 года: когда человека обвинил другой преступник под пыткой («язычная молка») или когда его застали с поличным[367]. Третья причина указана в губных грамотах: если подозреваемый по общему мнению был известным преступником («лихим человеком»)[368]. Подобные опросы были действенным способом ограничить применение пытки. Судебник 1550 года гласит: если человека обвинил преступник, судья должен провести расследование и опросить местное население, чтобы выяснить, какой славой пользуется обвиненный, и только потом переходить к пыткам. Тот же Судебник предписывает судьям благоразумие: если вор совершил преступление впервые и других дурных дел не творил, судья мог вынести приговор сразу, не пытая его[369]. Законы XVII века повторяют три основания для пытки и связывают ее с процедурами следствия (розыскные дела, которые иногда прямо называли «пыточными»). Но юридические тексты XVII века не сообщают о пытке почти ничего нового, а в трех главах Уложения, посвященных самым тяжким преступлениям, пытка даже не упоминается[370].

Существовало и другое важное ограничение – на количество пыток. Жесткое правило так и не было установлено, но начиная с XVI века в Московском государстве считалось, что нельзя пытать человека больше трех раз[371]. В 1666 году Григорий Котошихин писал о трехкратных испытаниях, а около 1684 года закон о наказании раскольников открыто предписывал «пытать накрепко» подозреваемых три раза. Однако количество могло меняться: Уложение предусматривает несколько случаев, когда вынести приговор можно было и после двух пыток[372]. Мы уже отмечали, что современное европейское законодательство часто предписывало меньше испытаний.

Косвенное ограничение представлял собой порядок следственных приемов и методов. В некоторых обстоятельствах пытку можно было проводить без предварительного расследования: когда приводили с поличным, когда человека обвиняли два преступника или больше, когда хозяин обвинял своего крепостного или холопа или когда совершалось преступление, которое кто-то перед этим «похвалялся» совершить[373]. В целом, прежде чем переходить к пыткам, от судей требовалось провести устный допрос, очную ставку, изучить материальные улики и опросить окрестных жителей, чтобы установить репутацию обвиняемого. Даже если в результате появлялись обоснованные подозрения, последним шагом перед пыткой был допрос с демонстрацией обвиняемому пыточных инструментов[374].

К сожалению, в законах мы не встречаем увещеваний в адрес судей, но в одном наказе торопецкому воеводе в 1628 году предписывалось «напрасно не пытать». Осторожность властей была видна и в их готовности принимать апелляции. Например, в 1628 году приняли прошение двух стрельцов: они заявили, что дали под пыткой ложные показания, чтобы избежать боли. Москва отменила назначенную казнь и начала расследование. В 1689 году в Пскове раскольник отрекся от ереси, а под пыткой сказал, что снова начал посещать церковь. Из Москвы пришел указ: провести следствие среди местных жителей и выяснить, правду ли говорит обвиняемый, и, если местные подтвердят его слова, больше его не пытать[375]. В некоторых случаях закон запрещал пытки: нельзя было пытать тех, кто укрывал преступников, но сам преступления не совершал; обвиненных в воровстве, если жалоба против них не была подана должным образом; приставов, если у них сбегали арестованные. Потенциально злоупотребление пыткой ограничивало правило, по которому не принимались обвинения и отречения, сделанные только во время ожидания казни, как и правило, по которому не следовало доверять обвинениям, сделанным после продолжительного пребывания в заключении. Соборное уложение устанавливает суровое наказание за подброс ложных улик, поскольку они могли привести подозреваемого к пыткам[376].