Преступники и преступления. Женщины-убийцы. Воровки. Налетчицы

На сцене дети задорно танцевали русскую кадриль, пели частушки, рассказывали стихи. Красивый, высокий юноша ломающимся голосом исполнил песню: «Ах, какая женщина!». Песня разрядила напряженную обстановку в зале, женщины заулыбались сквозь слезы, лица посветлели. Дети как дети. Почему-то не бросалась в глаза их инвалидность. Правда, сопровождавшая их преподавательница потом пояснила, что из 150 детей приехали наиболее самостоятельные, остальные ребятишки у них — лежачие.

Начав с личных переживаний, я хочу затронуть болезненную, на мой взгляд, тему: отношения между обществом и «изгоями». Не исключаю, многим резанет слух эта параллель, но я совершенно реально воспринимаю себя (по собственной вине, волею судьбы, по стечению обстоятельств и так далее) своеобразным изгоем. Человеком отторгнутым, для которого многое из того, что доступно людям на воле, — невозможно, нереально и несбыточно. И скажу сразу, многих из отбывающих наказание в колонии волнует не факт их пребывания здесь, а проблемы, которые возникают в жизни каждой из нас после освобождения. Ведь существует же в психологии термин «адаптация», под которым и подразумевается умение личности реализовать свои возможности при смене жизненной ситуации. Такая же участь ожидает и каждого ребенка — выходца из дома инвалидов. Им необходимы специальность, собственное жилье, своя семья, наконец. Я уже не говорю о материальных затратах, требуемых на реализацию перечисленного. Им придется учиться жить заново в обществе здоровых, полноценных людей. А наше общество уже давно больно тяжелым недугом — снижением духовности, засильем цинизма и бездушия к подобным себе. Как приживутся в нем выросшие детишки-инвалиды?

К слову сказать, дом инвалидов пополняется и за счет нашей колонии. Да-да, не удивляйтесь. Колонийский ДМР (дом матери и ребенка), где содержатся дети до 3 лет, рожденные матерями в местах заключения, дает все, что может, для развития малышей. Но беда в другом — не все «мамочки» после освобождения забирают свое чадо домой. Есть случаи, когда от детей отказываются уже в колонии. Бывает, бросают ребенка на вокзале, позабыв о нем при виде рюмки. Такому малышу прямая дорога в детский дом, но брошенные дети попадают и в дом инвалидов, так как имеют различные виды заболеваний. Да и где взять здоровье «мамочке», решившейся рожать в колонии, если на воле она или с бутылкой не расставалась, или «сидела на игле»?

Первая встреча с ребятами положила начало длительным отношениям. Благодаря хлопотам зам. начальника по воспитательной работе Е. Шитовой почти каждый праздник дети приезжают к нам. Но многие женщины, повторяю, на эти встречи не ходят. Не могут слушать хор из тоненьких детских голосов, видеть их пытливые глазенки, буквально рыщущие по залу: «Где мама? Вот эта? Или, может быть, та?» Они все надеются на встречу, которая когда-нибудь должна произойти. Может быть, с этой надеждой и едут они в колонию, с тайной мыслью, что здесь — женщина с самым красивым и дорогим именем — «мама».

«ЗА НАШУ ЖИЗНЬ ПОДЛЮЧУЮ

СЕБЯ Я В ЗОНЕ МУЧАЮ»

Галину исповедь, занявшую школьную тетрадку в клеточку, принесла в одну из редакций областных газет ее пожилая матушка. Женщина надеялась, что откровения ее непутевой дочери тронут до глубины души журналистов, а те донесут свое мнение прокурорам. Прокурорские сердца дрогнут, и они пересмотрят суровый приговор, вынесенный дочери, и отпустят ее домой — к матери и 9-летнему сыну. Мы предлагаем отрывки из этих сумбурных записей:

«Сегодня мне приснилось детство. Качели во дворе, длинный перистый лук на грядке под окном нашей барачной квартиры. Мы с Наташкой срываем луковые „дудки“ и едим, скалясь от сладко-горькой сочности. На душе беззаботно и радостно. Мир огромен и наполнен любовью, жизнь бесконечна. В груди такая легкость, что кажется — подскочишь и полетишь. Проснулась от избытка восторга, и словно могильная плита упала на грудь. Вонючий барак, кто-то матерится во сне, в углу храпит Харитоновна, по нарам надо мной медленно ползет тараканиха с яйцом, если сорвется — прямо мне в морду.