Презумпция вины

Когда кончались деньги, Томка неизменно возвращалась. Сидела на ступеньках, поджидая меня или Михаила.

И мы откупались – стыдно, но это был единственный выход.

Когда Тамаре исполнилось двадцать четыре, я настояла на том, чтобы она легла в больницу, достала ей путевку в профилакторий. Оттуда она вернулась посвежевшей и веселой. Никаких барбарисок, никаких «потянутых» рублей. Готовила нам завтрак, пыталась делать с Вовой уроки…

Через месяц ушла, прихватив получку Михаила и пропала из нашей жизни почти на пять лет. Я не знала, где и как живет. Милиция ее не искала: взрослая, вольная, захочет – вернется. Доброжелатели из числа знакомых с удовольствием смаковали подробности: где, с кем и в каком состоянии видели мою дочь.

Меня она ловко избегала – я ни разу не встретила ее за все эти годы.

«Ее сломала Линина смерть», – скажет мне Михаил.

Однажды на платформе Алешино мне показалось, что в вагон садится та самая сербиянка. Я хотела догнать ее, но она растаяла в толпе.

Светило яркое солнце.

Где-то бренчала гитара.

Я подошла к краю платформы.

Хищно скалились рельсы, а вдали уже горел налобный фонарь электрички.

Если бы не Вова…

Если бы не Вова.

Тамарка сидела на ступеньках возле моей двери. Давно сидела, озябла.

Сама похудела, а лицо опухшее. Руки как спички.

– Мам, привет.

Я вздрогнула от звука ее голоса.

– Тома?

«Вернулась. Куда ее? Как нам дальше?» – заметались в голове вопросы.

– Ты не бойся, я не жить.

Я выдохнула. Пожалуй, слишком громко.

– Я беременна.

– Дать тебе денег? – спросила я пустым голосом.

– Поздно.

Она встала, расстегнула пальто. Под грудью недвусмысленно круглился живот.

«Месяцев семь».

– Я не пью, как узнала – а это почти сразу. Врач сказала, все хорошо идет.

– Так чего ты хочешь?

– Поможешь мне? Я хочу попробовать начать сначала.

Ничего не получилось, ясное дело.

Я помогала, Зоюшка. И она держалась. Месяц, два, три после родов. Бедная моя девочка. Зачем я выбрала ей такого отца? Разве она заслужила?

Нинке исполнилось полгода, когда я застала Томку с барбариской во рту.

– Где бутылка? – заорала.

И ударила ее, Зоюшка. По лицу. Лицо у нее было мягкое, нежное, будто не у пьяницы.

– Мама, ты крышей поехала? Какая бутылка? Конфетку вот захотела… Грудное вскармливание же.

Бутылку я так и не нашла.

Мы не разговаривали еще несколько месяцев – общались через Михаила.

Я знала, что она пьет, но не могла поймать.

Мне казалось, что крошечная Нинка смотрит на меня умоляющими испуганными глазами. Нет, уж ее-то я не упущу, как Ксеню…

Земля подо мной пошла волнами, как во время землетрясения – видела в кино.

Встала однажды ночью, а Михаил сидит за столом на кухне.

– Что, – говорю, – Мишенька?

– Рука болит, – сказал еле слышно.

На лбу испарина, бледный.

Это потом я узнала, что левая рука может болеть «от сердца».

– Сейчас дам таблетку, таблеточку дам, – засуетилась я. – Это ты сумки с дачи потягал.

– Больно, – просипел он, – …грудь печет.

Я побежала к телефону.

Больницы, больницы, больницы.

Операция нужна, говорили.

– Я ровесник Пражской весны, – любил шутить Вова, твой папа.

– Чтоб этого у меня и в заводе не было! – кипятился Михаил. – Слышать про это не хочу.

Вообще они, Зоюшка, друг друга очень любили. Очень. Когда я нашла Михаила в кресле перед телевизором – он лежал, запрокинув голову, закатив невидящие уже глаза – на экране шел бесконечный балет.

Тебе об этом в школе, наверное, рассказывали.

Вова тогда срочную проходил на Дальнем Востоке.

Ничего не ясно, все рушится, валится, трещит по швам.

Я в квартире с телом человека, который по документам мне даже и не муж. Отец моего сына.

Всеми правдами и неправдами через ребят из умирающей газеты «Староуральский рабочий» узнала телефон военной части. Позвонила туда, говорю, мол, у срочника Чугуева отец умер, отпустите домой, а они на меня – матом. Кто этот телефон дал тебе, такая-растакая… Отправляй телеграмму, говорят. Я не умею кричать на людей, а тут кричала. Горько шутили потом с Вовой, что трещина по стене в коридоре тогда и пошла. Дважды трубку бросали. На третий раз я поняла, что не так нужно. Я же не плачу, а бабе – положено. Бабе без слез нет доверия. Пытаюсь плакать – слезы не идут. Хорошо, что болевой порог низкий. Ущипнула себя за щеку посильнее (синяк останется, плевать) – и разнюнилась сразу. Я бы не вынесла того, что вынесла моя сестра. Ни в жизнь. Наплакала им в трубку целое озеро Байкал. Поверили, наконец. Смягчились. Дали Вовке перезвонить. Беру трубку, а там он:

– Мама, мама, что случилось, я ничего не понял.

– Вовочка, папа умер, – сказала.

С ним уже сухим, спокойным голосом говорила. Думала помочь. Но он там, на том конце, завыл – чистый волчонок. У меня сердце засосало сразу. Захотелось вскочить, побежать к нему через все леса, города, поля. Обхватить его и не отпускать.

Я тогда уже знала, что он у меня один из детей, считай, остался.

Права была цыганка. Или сербиянка – кто их разберет?