Прибалтика. Полная история

Как уже говорилось, Россия сохранила на присоединеных землях местное самоуправление и традиционные привилегии дворян и бюргеров, не были ущемлены в правах и приверженцы лютеранской религии. И, кстати сказать, отмена крепостного права в Остзейских губерниях произошла раньше, чем в великорусских: 1816 год – материковая Эстляндия, 1817 год – Курляндия, 1818 год – остров Эзель, 1819 год – Лифляндия. Но крестьяне там были освобождены без земли.

Получается, что в составе Российской империи Остзейские губернии обладали особым статусом. В его основе лежало местное законодательство («Свод местных узаконений губерний Остзейских»), по которому внутреннее управление краем осуществлялось правительственными учреждениями наряду с органами местного дворянства. Да, сфера компетенции «центра» с конца XVIII века расширялась, но вплоть до начала Первой мировой войны губернатор (представитель центральной власти) все равно был вынужден строить свою деятельность, по возможности не нарушая привилегий местного дворянства и оглядкой на него.

А местное дворянство, ссылаясь на обычаи, всегда крепко стояло за свои права и отклоняло введение тех мер, которые спокойно принимались в других частях империи.

В частности, остзейское дворянство противилось ревизиям, неблагоприятно относилось к межеванию, и любые изменения производили в них «негодование или прискорбие». В свое время генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, следивший за расходованием казенных средств и имевший репутацию неподкупного, говорил, что Остзейские губернии – это «не иначе как за часть России и совершенно подданными российскому скипетру». Он же считал, что местное дворянство «по поводу межевания не могло питать других чувств, как равного с прочими». Но остзейские дворяне требовали, чтобы они были оставлены в исключительном положении, и чтобы на них не распространялись общие права русских дворян, но при этом чтобы сохранялись древние «особенные привилегии, утвержденные русскими государями».

С другой стороны, остзейское дворянство в знак особенного уважения к кому-нибудь из русских само иногда причисляло его с потомством к своему сословию. Например, подобный диплом от лифляндского шляхетства имел знаменитый генерал-аншеф А. И. Бибиков, о котором А. С. Пушкин писал, что он «принадлежит к числу замечательнейших лиц екатерининских времен, столь богатых людьми знаменитыми». Его отец Илья Александрович был записан в родословную книгу Лифляндской губернии.

Кстати, вопрос о соотношении общеимперского и местного законодательства в Остзейских губерниях активно обсуждался юристами России в 1830–1890-е гг.

Если остзейское дворянство во многих отношениях было выше русского, то какие могли быть этому причины? Их было много. Во-первых, оно вообще имело гораздо более средств образоваться дома, нежели коренное русское, и сверх того сыновья зажиточных тамошних дворян ездили в германские университеты для довершения своего образования. Далее, остзейское дворянство имело большое участие в управлении своим краем; оно издавна съезжалось на ландтаги, или сеймы, где общественные дела обсуждались сообща, публично; управление городское было в руках граждан, которые, следовательно, также имели случай практиковаться в изучении общественных дел и в управлении ими, что чрезвычайно развивает людей. Ни то, ни другое не было предоставлено ни русскому дворянству, ни русскому гражданству <…> Вот почему, при равных способностях, русские были позади немцев и в просвещении, и в кругепубличной деятельности.

ПЕТР КАРЛОВИЧ ЩЕБАЛЬСКИЙрусский историк и публицист

Местные остзейские правоведы, представлявшие прибалтийско-немецкую юридическую школу Фридриха Георга фон Бунге, настаивали, что в крае могли иметь силу только законы, специально для него изданные, а из русских – лишь те, распространение которых на Прибалтику особо оговаривалось. Так называемая «школа Бунге» допускала применение общеимперского законодательства только при условии соответствия применявшихся норм основам «местного правопорядка», и только тогда, когда в остзейском законодательстве имелся пробел.