Прикосновение. Философский роман

Научные открытия и достижения церковь оценивала, прежде всего, с точки зрения не их истинности, но возможности вписать в собственную сакральную схему, а поэтому прогресс естествознания неизбежно подрывал не только отдельные положения, но принцип построения и сами устои религиозной картины мира. Скажем, открытие Коперника было воспринято как покушение на учение церкви не потому, что оно опровергало систему Клавдия Птолемея, выдающегося математика и астронома античности: Ватикану не было никакого дела до теории строения неба как компонента научного знания. Но она была воспринята им как смертельная опасность, поскольку отвергала то сакральное содержание, которое было придано геоцентрической концепции в рамках католической картины мира, например, утверждение исключительного положения «Богом сотворенной Земли», принципиального отличия земных и «небесных» тел и т.д.

Отсюда ясно, почему потрясенные клерикалы не восприняли учение Дарвина. С одной стороны, оно опровергало идею божественного сотворения человека — ключевой догмат иудаистско-христианской традиции. С другой — живописный библейский рассказ, к которому он восходит, едва ли поддается убедительному метафорическому истолкованию. Не случайно, что воинствующие «обезьяньи процессы» перешагнули в наш просвещенный век, а в последние десятилетия заметно активизировались апологеты «научного креационизма», претендующего на строго доказательное обоснование идеи о божественном и одноактном сотворении мира из ничего.

В Новое время секуляризация проявлялась всё более энергично, а концепция частичного совпадения «истин веры» и «истин разума» не могла удержать ее в рамках традиционной церковной доктрины. Наиболее масштабным эпизодом этого процесса стало появление и быстрое распространение протестантизма (XVII в.), который своей концепцией sola fide подорвал основы земной власти Рима и покончил с двусмысленностью «естественной теологии», проведя жесткую разграничительную линию между религией и другими формами культуры: философией, политикой и, прежде всего, наукой. Человек, подчеркивал Лютер, живет в двух сферах: в отношении к Богу (царство небесное) и в отношении к природной и социальной среде (царство земное). Адекватным и достаточным инструментом решения земных проблем (физического существования и регуляции жизни общества) служит разум — величественный дар Творца, отличающий человека от животного. Однако, он («природный разум») в принципе неспособен проникнуть в тайну божественной милости, которая может быть познана лишь верой. Аналогично Лютер относится к науке. Он категорически отвергает ее как средство богопознания, но поощряет систематическое изучение природы и общества для получения полезных практических знаний, частично восстанавливающих господство человека над природой, утраченное Адамом. Небеса теологии, подчеркивает он, не являются небесами астрономии: с религиозной точки зрения свет Луны — знак божественной заботы, дело же ученых исследовать его как отражение света Солнца.

Таким образом, за растущей конфронтацией религии (богословия, религиозной философии) и науки стояли неоспоримые реалии культуры. С одной стороны, теология стремилась концептуально осмыслить и выразить массовый опыт решения экзистенциальных проблем. Становление же светского знания, с другой, обобщало прогресс науки в познании мира, повышения ее роли в развитии общества, в конечном счете, коренные изменения всей социокультурной обстановки, характерные для техногенной («фаустовой») цивилизации. Вместе с тем, обе стороны постоянно преступали границы своей компетенции: теологи навязывали свое понимание физического мира, а естествоиспытатели — всеобъемлющее мировоззрение (сциентизм), претендующее на решение т.н. экзистенциальных проблем, что делало конфронтацию неизбежной.

До сих пор мы рассуждали вполне традиционно и даже старомодно: религия бралась в ее доктринально-теологической форме, то есть, как совокупность готовых, жестко фиксированных догматов, норм и сопоставляли ее с научными характеристиками того же предмета. Лишь так (как противостояние «знания» и «веры») в свете господствовавшего понимания религии как следствия «обмана» и невежества и обскурантизма могло выглядеть взаимоотношение науки и религии — как борьба света и тьмы. За минувший век поверхностность такого просветительского понимания стала очевидной, а поэтому выявляются другие, более перспективные пути обсуждения перспектив диалога науки и религии. Об этом напоминают и организаторы конференции в Информационном письме №1: обсуждение желательно строить так, чтобы человек находился в центре внимания «не столько как предмет науки, сколько как верующий и познающий субъект, как тот, кто «делает науку», движимый религиозным чувством и теоретическим интересом».