Принципы назначения наказания

Третья выделенная нами подсистема уголовной политики — уголовно-исполнительная политика продолжает реализацию уголовно-правовых мер борьбы с преступностью. Если в судебной политике центр тяжести лежит в сфере разработки и осуществления мер, обеспечивающих неотвратимость, справедливость, своевременность привлечения преступников к ответственности, то в уголовно-исполнительной политике — в сфере исполнения этих мер[144]. Специфические цели уголовно-исполнительной политики ориентируют соответствующие органы государства и общественные организации на то, чтобы назначенное осужденному наказание было исполнено надлежащим образом, иными словами, чтобы оно карало преступника и в то же время само по себе, будучи соединенным с исправительным воздействием, достигало с наибольшей эффективностью цели восстановления социальной справедливости, исправления осужденного, а также предупреждения совершения новых преступлений как самим осужденным, так и другими лицами.

В связи со сказанным мы согласимся с позицией Я. И. Гилинского, который предлагает ряд мер, касающихся в большей степени уголовно-исполнительной политики, призванных преодолеть так называемый «кризис наказания».

Профессор Я. И. Гилинский указывает, что «осознание неэффективности традиционных средств контроля над преступностью, более того — негативных последствий такого распространенного вида наказания, как лишение свободы, приводит к поискам альтернативных решений как стратегического, так и тактического характера.

Во-первых, при полном отказе от смертной казни лишение свободы становится «высшей мерой наказания», применять которую надлежит лишь в крайних случаях, в основном при совершении насильственных преступлений и только в отношении взрослых (совершеннолетних) преступников»[145]. И здесь Я. И. Гилинский приводит в порядке сравнительно-правового анализа статистику применения такого наказания, как лишение свободы, в развитых зарубежных государствах и в России: Так, в 1984–1987 гг. в Англии и Уэльсе, а также в Швеции из общего числа осужденных приговаривалось к лишению свободы около 20 %, а к штрафу — почти половина осужденных. В Германии в середине 90-х гг. доля приговоренных к реальному лишению свободы составила лишь 11,5 % от общего числа осужденных, тогда как к штрафу — 83,4 %. В Японии в течение 1978–1992 гг. к лишению свободы приговаривалось лишь 3,5 % осужденных, а к штрафу — свыше 95 %. В России же в течение 1986–1998 гг. к лишению свободы приговаривалось от 34,1 % всех осужденных в 1987 г. до 39,5 % в 1994 г.[146]. Подобные цифры осужденных к лишению свободы в России указывает и С. Ф. Милюков: «Данный вид наказания относится к числу наиболее часто применяемых в российской судебной практике. Его составляющая от общего числа осужденных, достигнув в 1985 г. 45,2 %, в последующие годы колебалась в диапазоне 36–39 %, а в 1996 и 1997 гг. упала соответственно до 33,9 % и 32,8 %. Впрочем, в абсолютном значении число осужденных непрерывно росло (с 203 359 до 373 519) и лишь в 1997 г. снизилось до 330 977 человек»[147]. Подобное же процентное соотношение осуждаемых к лишению свободы мы наблюдаем и при оценке уголовной статистики последних лет в Азербайджанской Республике.

«Во вторых, — указывает Я. И. Гилинский, — приоритет необходимо отдавать краткосрочному лишению свободы». Причем приведенная автором сравнительная статистика, говорит о явном перекосе длительных сроков лишения свободы в практике назначения наказания российским судами[148].

В-третьих, поскольку сохранность или же деградация личности существенно зависят от условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях, постольку в современных цивилизованных государствах необходимо поддерживать по возможности достойный уровень существования заключенных (нормальное питание, санитарно-гигиенические и «жилищные» условия, медицинское обслуживание, возможность работать, заниматься спортом, встречаться с родственниками). Должен устанавливаться режим, не унижающий человеческое достоинство, а также должна существовать система пробаций (испытаний), позволяющая строго дифференцировать условия отбывания наказания в зависимости от его срока, поведения заключенного и т. п.[149].

И, наконец, в-четвертых, профессор Я. И. Гилинский справедливо предлагает сформировать и развивать альтернативную, не уголовную юстицию — для урегулирования отношений «преступник — жертва», по переходу от «возмездной юстиции» к юстиции возмещающей, восстанавливающей[150]. На наш взгляд, государство может воспринять российский опыт решения конфликта «преступник — жертва», представленный в Вестниках восстановительной юстиции, выпускаемых Общественным центром «Судебно-правовая реформа»[151].