Приручение одиночества. Сепарационная тревога в психоанализе

Лично на меня оказали большое влияние идеи Мелани Кляйн и ее школы, рассматривающие перенос как совокупную ситуацию, как писала Бетти Джозеф (Joseph, 1985), и концепции психоаналитического процесса, в которых проработка сепарационной тревоги играет центральную роль. Мои интерпретации переноса, в частности, тревоги сепарации и утраты объекта, всегда имеют отношение к этому контексту.

Разные анализанды и разные миры

Прежде чем продолжить, я бы хотел без комментариев описать различные реакции нескольких моих анализандов на одинаковые по продолжительности выходные, чтобы проиллюстрировать многообразие манифестаций этого вида тревоги, с которой нам, психоаналитикам, регулярно приходится сталкиваться. Каждый анализанд будет рассматриваться как отдельный, отличный от другого, мир.

В эти выходные Алекс снова была переполнена болезненным и беспокоящим чувством одиночества:

«Я стараюсь найти аргументы, чтобы жить, но совершенно не могу сделать их убедительными; я не могу жить одна.

В такие моменты мне невыносимо сталкиваться со своими мыслями и чувствами: они убьют меня, поскольку эти мысли, как водоворот, в который я попадаю, как в ловушку. Вокруг меня эмоциональная пустыня. Душа моя страдает, когда я думаю об этом. Я чувствую, что у меня только плохие мысли и чувства. Все это заставляет меня разрушать себя: я говорю себе, что мне больше нечего делать на этой земле и мое существование в целом идет к концу. Это как менструальный цикл: когда приходят месячные, это значит, что не было дано начало новой жизни… раньше была надежда на рождение чего-то, а потом она уходит и остается только кровавая баня. Когда я обращаюсь к этим вопросам, я ничего не могу ждать или просить от вас. Я должна быть довольна тем, чего не получила».

Тон Алисы был совсем другим. Накануне этого перерыва она была очень тихой, хотя и говорила мне о своей ревности. Ей бы хотелось иметь со мной такие же близкие отношения, какие я имею с родственниками и друзьями, но она чувствовала себя «только» анализандом, поскольку я был заинтересован в этом. Потом она вспомнила о подруге, которую видела недавно во сне: она входила ко мне как раз в тот момент, когда Алиса уходила. Представление о том, что ее подруга тоже приходит ко мне после нее, вызвала у Алисы сильную ревность и чувство исключенности, но вместе с тем и чувство, что она может прийти на сессию с таким же позитивным отношением, какое, как она предполагала, было у подруги, и воспользоваться преимуществами близких отношений, которые я ей предложил, принимая ее четыре раза в неделю.

Том был в анализе уже несколько лет, когда, после очередных выходных, он сказал мне, что поссорился, а позже помирился со своей партнершей. Он очень рассердился на нее и потом осознал, что бессознательно сместил злость с меня на нее; он был раздражен этим в себе, но ему удалось все уладить в отношениях со своей подругой.

Эстер только что начала свой анализ, и перспектива перерыва оказала на нее сильное действие, вызвав на несколько дней ощущение усталости:

«Я все больше и больше устаю, но не знаю, почему: уже несколько раз такое происходило со мной. Неожиданно я чувствую себя совершенно обессиленной». Сознательно, однако, она не связывала это с неизбежной сепарацией. «Надеюсь, что на следующей неделе дела пойдут лучше. Я сыта по горло всем этим. Пока что мне необходимо это отвратительное настроение, но потом мне нужно выпустить пар, однако даже этого я не могу сделать». На сессии перед перерывом она оставалась взбешенной, только в самый разгар бури возникло воспоминание. Эстер сказала мне, что она с детства любила подобные ситуации: когда что-то было не так, вне зависимости от того, что это было, она начинала вопить до тех пор, пока не получала то, что хотела. Ребенком она плакала ночью, пока родители не брали ее в свою кровать. «Сегодня я сердита на вас, потому что не получаю от вас пользы; это обоснованно, не так ли?» – сказала она мне на прощанье.