Приручение одиночества. Сепарационная тревога в психоанализе

В анализе это событие может быть представлено анализандом разными способами. Он может говорить об этом в грубых формулировках, как о шоке, от которого он не может оправиться, который охватывает прошлое, настоящее и будущее и парализует его способность мыслить. Одним словом, анализанд представляет себя в чистом виде жертвой травмы, в которой невозможно отделить фантазии от реальности: «Если мне плохо, так это потому, что мой муж (жена или другой значимый человек) бросил меня… Это потому, что родители оставили меня, когда мне было пять лет. или это связано со смертью того-то». В некоторых случаях анализанд не может даже выразить свои чувства брошенности словами и связать их с сепарацией, или утратой любимого человека, или решающим моментом в жизни. Он может выразить это только на инфра-вербальном уровне, отыгрывая свои чувства в настоящем в переносе через воспроизведение ситуации, уже пережитой в прошлом: например, анализанд может производить бессознательные действия, посредством которых он может заставить аналитика покинуть его в настоящем и почувствовать себя покинутым, так же как в прошлом он чувствовал себя покинутым родителями.

В этих случаях анализанды часто прибегают к механизму проективной идентификации, оставляя аналитика или повторяя случаи отыгрывания вовне (acting out), в которых аналитик может чувствовать себя брошенным, в то время как анализанд идентифицируется с бросающим лицом (анализанд приходит позже, часто отсутствует или молчит во время сессии, что так же может быть формой отсутствия). В других случаях анализанд может лучше контейнировать тревогу; тогда он способен выражать словами свои страдания, связанные со страхом сепарации, и лучше разграничить настоящее и прошлое, внешнее и внутреннее без ощущения всепоглощающей тревоги. Травматическое событие может быть забыто как сознательное воспоминание и может отыгрываться в молчании, чтобы затем всплыть в памяти в течение анализа.

Такие травмы создают в анализе проблему взаимоотношений между внешней реальностью и внутренней психической реальностью; при столкновении с ними нам бывает трудно определить, что относится к реальности, а что является фантазией. Как мы знаем, точка зрения Фрейда по этому центральному вопросу изменилась. Его первоначальная точка зрения была основана на механистической причинности, появление истерических симптомов во взрослой жизни приписывалось реальным событиям в детстве – обычно соблазнению. Позднее, осознав, что сцена соблазнения, о которой говорят пациенты, часто является воображаемой и не всегда реальной, он пришел к более полной и сложной концепции взаимоотношений между внешней и психической реальностью и между настоящим и прошлым. Эта психоаналитическая концепция принимает во внимание «травматическую ситуацию» во всей полноте, в которой превалируют фантазии (Freud, 1926d).

Обобщая сегодняшнюю психоаналитическую позицию относительно травмы, можно сказать: то, что относится к соблазнению, в равной мере относится и к травматической ситуации сепарации. Так же, как в случаях воображаемого соблазнения (память о сцене, которая, как он уверен, была на самом деле, но которая в действительности существует только в воображении анализанда, бывают случаи, где оставление, о котором говорят анализанды, не соответствует реальности на уровне фактических событий.

Ощущение покинутости относится к воображаемой сцене, принадлежащей психической реальности, или реальной сцене, которая сама по себе является незначительной, но становится впоследствии травматической в силу спроецированных на нее фантазий. Однако существуют, конечно, случаи, в которых реальное оставление не вызывает сомнений, но в конечном счете даже в этом случае всегда есть элемент фантазии, который имеет решающее значение в том, чтобы реальный опыт стал «травматическим» или наоборот. Расширенная концепция инфантильной психической травмы, включающая реальный опыт и фантазии, отводит центральную роль психической жизни и фантазиям. Это можно наблюдать, к примеру, у детей, изолированных в больнице: некоторые проявляют более или менее выраженную регрессию в результате разлуки с семейным окружением, в то время как другие способны переносить разлуку; это вызывает вопрос о влиянии филогенетического фактора, как было отмечено Гийомен (Guillaumin, 1989). Сиротство иногда может быть экзистенциальным стимулом (Rentschnick, 1975).

К сказанному следует добавить, что не существует травматической ситуации, в которой не были бы задействованы объекты и объектные отношения, и что тенденция к повторению травмы влечет за собой отношения идентификации с объектом утраты (Andreoli, 1989). Как определяет Баранже с соавт. (Baranger, 1988):