Прискорбные обстоятельства

Вот оно, оказывается, как: бредешь, бредешь по заснеженному полю к дальнему огоньку, хочешь возле него обогреться и отдохнуть, а это не огонек вовсе, а всего лишь блик, пустышка, осколок стекла. Не надо было выходить из дома, друг любезный, не надо было шляться в поисках чужого тепла! Надо было беречь свое!..

Один мой приятель, изрядный выпивоха, как-то сказал: тот, кто разбрасывается в жизни, рано или поздно утрачивает цельность бытия. Этот приятель посвятил себя одному — питию, а потому оставался цельным и последовательным до самой смерти, которая наступила до срока.

О чем это я? Словоблудие, право! Суть в другом: я со своими представлениями и убеждениями остался в прошлом веке и вот теперь, соприкоснувшись с веком новым, получил удар под дых. Какое подлое время настало, а? Что же мне делать в нем, в таком времени? Идти параллельным курсом, не соприкасаясь, и доживать, как умею? Измениться, перестроиться, подстроиться? Приходить-уходить и наслаждаться тем, что выпало в данный конкретный миг? Точно птичка божья: там — крошки с чужого стола, там — мусорная куча, там — случайный червячок…

Что же, прощай, Аннушка!

Я высвобождаюсь, выпутываюсь из одеяла, в прозрачной синеве ночи натягиваю рубашку, брюки, придавливаю шею галстуком. При этом спиной, затылком, краем глаза я улавливаю Аннушкин взгляд — она сопровождает мои телодвижения, но молчит и не делает попыток остановить, возвратить меня в неостывшее еще тепло рядом с собой. Она уже отдалилась от меня и глядит так, как с борта корабля глядят на оставленных на берегу пассажиры, навсегда отчалившие за океан.

Когда я касаюсь на прощание губами ее персиковой щеки, она ровно улыбается и шепчет, выдохнув мне в лицо остатки сигаретного дыма: «Звони! — и добавляет, подумавши и заглянув мне в глаза: — Как всегда…»

Скажи еще «любимый!» — думаю я с внезапно нахлынувшей злобой к этой развратной и расчетливой куколке, к ее уютному гнездышку, постели и неубранному столу, к запахам дорогих духов и любовного греха. В коридоре злоба высвобождается, выплескивается наружу: я скриплю зубами, меня трясет, как в ознобе, от одной только мысли, что еще некто, кроме меня, носил после душа мой махровый халат, брился моим лезвием и, направляясь в спальню, надевал мои туфли…

А впрочем, пытаюсь успокоить себя я, сам виноват. Никогда раньше мы не говорили с ней о чем-либо важном, меня интересовало только ее тело, а что интересовало ее во мне — и подавно покрыто мраком. Скорее всего, такие ведут примитивный обывательский счет: еще один день, еще один мужчина, еще одно ощущение жизни. Бессмысленная жизнь ощущений!

«Прощай! — немо говорю я этому дому и закрываю за собой дверь. — И ты прощай, потаскуха!..»

Как же быстро меняются в человеке привязанности и убеждения! Как он непоследователен в своих устремлениях! Ведь я искал исключительно наслаждений и получил их но вдруг возомнил, что имею право на нечто большее…

Я выхожу в ночь, и мне так же странно и неуютно, как человеку, впервые окунающемуся в прорубь. Давненько же я не блуждал в такую пору по городу, все больше на машине, а из автомобиля мир кажется иным — не мир, а скучный фильм в кинотеатре: хочешь — смотри, хочешь — думай о своем. Вокруг ни души, только звук шагов и промельк заблудших, как и я, снежинок, редких и мохнатых, как большие звезды в просветах облаков. В том месте, где за облаками укрыта луна, небо подсвечено серебряным и голубым; сияние проистекает отовсюду, из каждой прорехи, из-под каждой заплатки на этом божественном покрывале…

«А ведь я хотел укрыться у Аннушки! — приходит ко мне в голову странная, в общем-то не красящая меня мысль. — Как малый ребенок перед болезнью просится на руки к матери, неосознанно ищет поддержки и защиты. Ну а ей, Аннушке, хотелось от меня чего-то иного…»

Вместе со вздохом я глотаю прохладный воздух и перехожу по диагонали дорогу. Мне очень хочется оглянуться: вдруг она смотрит мне вслед из окна, машет рукой — обернись, ну обернись же! — вдруг горько плачет, и я впервые за все время близости с нею увижу на ее стеклянных глазах слезы! Но я знаю, даже уверен: нимфа холодна и спокойна, все так же курит в постели, раскидав по обыкновению голые ноги по одеялу, и в ее сухих выпуклых глазах ничего не отражается, ничего…

16. Убийца Муму

Во вторник вечером у меня, как обычно, сауна со старыми дружками — Фимой Мантелем и доктором Паком. Но это вечером, а теперь утро, все та же «управа», головная боль из-за недосыпа, воспалившийся от ночного хождения сустав большого пальца на правой ноге. А может, и не от хождения воспалился: я давно подозреваю, что у меня подагра, передавшаяся в наследство от покойной бабушки. О подагре говорят: болезнь аристократов, каковые мало двигались, но при этом жрали и пили как не в себя. Насколько знаю, я не из аристократов, но шашлык под красное сухое вино приемлю с наслаждением, и такое сочетание зело вредит мне теперь. Но ведь не было вчера шашлыка!..