Прискорбные обстоятельства

По скользкой влажной плитке пола я осторожно вхожу в душевую, и Пак равнодушно машет мне с лавки у бассейна желтой узкой ладонью истощавшего подростка. Хоть бы задницу оторвал для приличия, собакоед чертов! — машу я в ответ, удостаивая Пака невольной улыбкой. Мне хорошо известно: равнодушие доктора такое же показное, как его круто посоленные прибаутки или пофигистское выражение миндалевидных восточных глаз.

На лавке рядом с Паком — войлочная шапка (непременный атрибут завсегдатая саун и бань), шайка для пропаривания веника и откупоренная бутылка темного пива. Пак сутулится, он весь в тоске и печали, и если бы вдохновенно и жадно раз за разом не отхлебывал из горлышка горького хмельного пойла, можно было бы проникнуться к нему жалостью: эк малого разобрало!.. Но доктор пьет пиво с наслаждением и отрешенно, по всему видно: он в глубоком кайфе. Ему не мешает даже мелькание в бассейне желто-розовых Фиминых пяток и голого волосатого зада. И мой приход ему не мешает.

«Где остальные?» — спрашиваю я жестами и мимикой, как заправский цирковой, и Пак с прежней меланхолией машет ладонью в сторону парилки. Значит, компания в сборе. Жизнь, замечательные товарищи и охренительные господа, продолжается!

— А-а! — с воплем выпрыгивает из воды тюлень Фима и, обдав нас с Паком крупными прохладными брызгами, плюхается обратно.

20. Сауна

Мы сидим в комнате отдыха вокруг стола, завернувшись во влажные простыни и махровые банные полотенца. На столе, кроме пива и вяленой рыбы, еще и водка, а под водку — всякая всячина: мясная нарезка, шашлык, соленья, печеная на углях картошка в мундире. Под нами — диван и мягкие кожаные кресла, над нами — зависшее, словно в заглюченном компьютере, облако вонючего табачного дыма. Нам хорошо и покойно, мы в какой-то степени даже счастливы, если происходящее с нами в эти мгновения можно назвать счастьем.

Кроме Фимы Мантеля и доктора Пака, с нами еще трое: адвокат Василий Налапко, хирург Якушев и начальник отдела молодежи и спорта областной администрации Николай Сукнов, втихомолку прозванный нами Шмонькой. Если адвокат с хирургом давно и прочно притерлись к нашей компании, то Сукнов мне малознаком и как-то интуитивно неприятен. По возрасту он нам ровня, и, однако же, физически стар — то есть настолько стар, что разница между нами невольно бросается в глаза. У него бледная пористая кожа, вся в складках, точно у неведомого науке сумчатого млекопитающего; он не лыс, но волос редок и болезненно посечен; а главное — взгляд: так глядят в прошлое на пороге вечности. Но взгляд не печален, а полон ненависти и яда к ежесекундно уходящей жизни.

«Нет-нет! — порой думаю со стыдом я. — Мне показалось. Откуда яд? Так смотрят на здоровых людей неизлечимо больные, это обреченность так смотрит!»

Но Шмонька жует рядом со мной, двигает мятыми губами — и вот уже кусок не лезет мне в глотку, хочется выплюнуть и немедля прополоскать рот. А когда, господи спаси, ненароком улыбнется!..

— Так вот, этот Чубчиков, который был тогда судьей, — рокочет басовитый Налапко, в который раз пропуская через зубы жеваный рыбий хвост, — узнает от своего адвоката (не все ли вам равно, что за адвокат? прикормленный адвокат!), так вот, узнает, что Фира Блимус приказала долго жить. И оставила эта Фира ни много ни мало на пятьдесят тысяч советскими рублями вкладов в Сбербанке. Наследников у нее, как я говорил, никаких. Так что они делают? Отыскивают некоего Гасимова Музаффара Мохар-оглы (во как — оглы!), то ли азербайджанца, то ли узбека, сразу не разберешь, человека без роду и племени, который по-нашему двух слов не вяжет, стряпают от его имени заявление в суд: мол, этот оглы — близкий родственник означенной Фиры Блимус, и есть тому свидетели…

— Я знаю этого Музаффара! — внезапно перекрикивает адвоката Фима, желающий вставить в разговор свое слово. — Его в Баку не в тот поезд посадили. Он себе едет и едет, с пересадками едет, а куда едет, объяснить не может. К нам приехал уже на электричке, пришел на базар, сел в мясном ряду — и ни с места. Так его сторожем и оставили…

— Фима, ша!

— Рассказываю дальше, — продолжает рокотать Налапко. — Становится этот оглы по решению суда, то есть самого Чубчикова, наследником покойной Фиры Блимус. Только родили они это решение спьяну, спьяну и прослезились от счастья: пятьдесят тысяч в те годы, скажу я вам!.. А едва протрезвели — ахнули: как же безъязыкий оглы получит в банке деньги? Его сразу повяжут! Нужна доверенность от Музаффара. А где ее взять, если был тогда один нотариус на весь город, и тот государственный. Еще и скотина порядочная, если сказать честно. Подумали-подумали, струхнули и запрятали дело в архив. А ведь изначально, скажу я вам, была мысль!..

— Идиоты! — кричит распаленный рассказом адвоката Фима Мантель. — Разве может быть родственником у Фиры, да еще по фамилии Блимус, какой-то безъязыкий чучмек?! Сами подумайте. Позвали бы не этого Музаффара, а меня. Так нет же, только выпить зовут, и то за мои деньги.