Прискорбные обстоятельства

Автомобиль с ходу проскакивает моргающий желтым глазом светофор на въезде в город, заброшенный, с темными окнами скворечник поста ГАИ и тянется окраинным шоссе, пустынным как никогда. Ни встречных машин, ни одинокого пугливого прохожего, ни притаившейся у обочины машины с бдительным изголодавшимся сотрудником автомобильной инспекции. Обезлюдевший, истлевающий тусклыми пятнами света окраинный мир. Как неуютно бывает порой в этом мире! Точно пространство, искривившись, раз за разом зашвыривает меня вместе с машиной в иное, чуждое измерение.

Я миную торец бульвара, объезжаю водонапорную башню красного кирпича с линялой вывеской «Пивной бар», проскакиваю ряд декоративных светильников перед входом в ночной клуб «Тик-так», где обычно коротают вечер ночные бабочки и где среди прочих частенько бывает припаркован «Лексус» первого заместителя Феклистова полковника милиции Николая Алексеевича Струпьева, и вдруг соображаю, что мне, собственно, в другую сторону. Так бежит с отпущенными удилами конь, ведомый инстинктом, по своему, известному лишь ему маршруту и оказывается у цели. И вот я, точно такой же конь, стремлюсь неведомо куда и неизвестно зачем, пока внезапно и необъяснимо не пробуждаюсь от пустых размышлений в конце пути — на улице Садовой. Вот уж странно, право! Что за потаенная у меня цель?

Здесь сказочно, покойно и тихо, точно на рождественской открытке. На столбах погашены фонари, и полная луна, высунувшись из-за облака, сияет что есть мочи. Из-за этого сияния кажется, что улица как бы молоком облита — от крыш, стен и темных окон одноэтажных домов до горбатых заборов и снежных проплешин на плохо вычищенной мостовой. Машина ползет, пробирается на нейтральной передаче все тише и тише, пока не упирается колесом в высокий бордюр тротуара. И вот уже два знакомых окна, едва не одни во всей вселенной тлеющие теплым светом сквозь неплотные шторы — через дорогу, напротив моих глаз… Вот уж напрасно, право!

Я так давно, целую вечность, не был возле этих окон. А может быть, вообще никогда не был и прошлая жизнь мне всего лишь приснилась? Почему-то мне сейчас кажется, что дело обстоит именно так: все — сон, кроме настоящей минуты. А если не сон — попробуй возьми ее, прежнюю, за руку, отыщи золотисто-пепельную косу, что рассыпалась до пояса, обними за хрупкие плечи, и тогда поймешь, что ничего такого уже нет и в помине. Есть другое: натруженные, утомленные жизнью ладони, короткая стрижка с проседью, возрастная полнота талии и бедер, — но и этого, другого, по сути, тоже нет уже для меня — единственно потому, что ее нет рядом.

Интересно, люблю ли я теперь эту женщину так, как любил когда-то? Говорят, чем жарче и неудержимее пылала страсть, тем недолговечнее само чувство. Спорно, как спорно все в нашем зашифрованном мире. Одно лишь бесспорно, а именно: она ушла от меня, не объяснив причины. И вот что еще бесспорно: я мало сожалею об этом уходе. Нет, пусть так: мало сожалел…

Когда-то я сочинял для нее стихи: «Твои рассыпанные волосы целует опьяненный ветер в тот час, когда в траве по пояс бредем — одни на белом свете…» После она сказала, что я не оправдал ее надежд… Еще через какое-то время ей отыскалась замена на час-другой, — оказалось очень удобно: не нужно было долго упрашивать, говорить красивые слова, доказывать бином Ньютона… Потом еще замена-другая… Так прошла жизнь… Все прошло…

И вот снова, как в молодости, я под этими теплыми, притягивающими окнами. Едва слышно шелестит мотор автомобиля, напротив лобового стекла, в пролете пустынной улицы, зависла и подтекает краями огромная луна — совсем как шарик сливочного мороженого…

Я невольно вытягиваю шею и силюсь уловить знакомый силуэт за шторами, на худой конец, хоть какой-нибудь признак жизни: движение, игру света и тени. Но, увы, усилия мои тщетны. Даже согбенного шастанья по комнате тещи, которую в последние годы втихомолку величаю Пиковой дамой, даже дуновения сквозняка по шторам — ничего не подарено мне в этот вечер. Я вижу только горшок с геранью на подоконнике, и эта герань, точно непреодолимая преграда, вдруг становится для меня отвратна и ненавистна.

Что же, разве я мальчик, чтобы страдать под окнами?! Неужели не заслуживаю иного?!

Я включаю первую передачу и, трогаясь с места, в последнюю секунду улавливаю дуновение отодвигаемой шторы, лицо жены и взгляд — глаза в глаза, понуждающий меня до пола выжимать педаль газа и улепетывать от этих окон без оглядки…

22. Струпьев