Прискорбные обстоятельства

И тут возникает главный вопрос: стоит ли мне бояться тени за спиной? Если я, положим, чист как младенец? Если нет у меня счетов в банке, заповедных лесных угодий, домика в Баден-Бадене? Наверное, стоит, ибо живет на свете некий адвокат Налапко, который уверен: не бывает невиноватых! У каждого что-то спрятано за душой. У всех без исключения! А потому презумпция вины, как бы ни сопротивлялись ушлые правоведы и наивные правозащитники, имеет место быть. Хочу я этого или нет — я виновен, хотя даже не подозреваю в чем.

24. Вечер

Вечером я сижу в парикмахерской, и мастер модельной стрижки Натан кружит вокруг меня, вздыхает, пристально щурится на мой затылок и щелкает ножницами. Натан моего возраста, с осыпающимися лепестками кудрей на восковой неопрятной плеши, в рубашке навыпуск и тапках без задников. Он стрижет и бреет вот уже без малого тридцать лет, потому глаз у него замылился, и, заболтавшись, он может цапнуть ножницами за мочку уха или порезать шею лезвием безопасной бритвы. Но мне по складу характера трудно менять облюбованные когда-то уголки среды обитания, я, словно кот Абрам Моисеевич, пометив свою территорию, кружу всю жизнь по этим меткам, даже если что-то разонравилось мне или может причинить вред. И я терплю неряшливость Натана, плохо вычищенные инструменты, шелковый фартук со следами чужих волос, щипки и порезы, потому что давно привык ко всему этому, а еще потому, что для меня будет весьма некомфортно поднатужиться и сменить обстановку.

— А вчера у меня стригся Черноус! — как бы между прочим произносит Натан и посматривает краем глаза, хорошо ли слышит его пассажи клиент за соседним столиком. — Он пошел на повышение и теперь заместитель начальника управления юстиции!

Я киваю сквозь подкрадывающуюся дрему: клацанье ножниц и манипуляции с волосами всякий раз расслабляют меня, хочется зевнуть, закрыть глаза и ни о чем не думать. Если бы еще Натан не гундел над ухом!

— Большинство моих клиентов — юристы. Сам не знаю почему, — продолжает парикмахер, игнорируя мои вялые, на уровне подсознания, посылы ему заткнуться. — На днях был Василий Игнатьевич Сироха, ваш знакомый. Он теперь в налоговой милиции, большой начальник. И Петр Петрович Грицак, районный прокурор, у меня стригся. И Денисенко, тот, что был прапорщиком и ведал в армии гуталином… Одни юристы!

«Сироха, Грицак, Денисенко — все большие начальники, — шевелю я губами, мысленно повторяя знакомые фамилии вслед за Натаном. — Грицак, прозванный своими подчиненными Вдовушкой Грицацуевой… Денисенко, олигофрен и законченный мерзавец… Сироха, самый большой начальник…»

Сегодня после обеда раздался звонок из главка, и зональный прокурор Выхристюк с ехидцей в голосе поинтересовался, читал ли я рапорт в интернете.

— Разумеется, читал!

— И что ты думаешь по этому поводу, коррупционер?

— Быть в одном ряду с вами для меня почетно, — огрызнулся я, намекая, что и Выхристюк в рапорте упомянут.

— Смотри-ка, остряк выискался! — беззлобно буркнул зональный и на одной ноте загудел в трубку: — Значит, так: по областям разослано указание о проведении проверок в отделах «К» — откуда, что и зачем. Сам не ходи, пусть кого-то определят, с допуском к секретам. А мы тут, наверху, разберемся.

— Что за рапорт такой? Провокация или крыша у кого-то поехала? Я звонил начальнику отдела «К» Гарасиму — клянется, что ничего не знает, не ведает.

— Меньше разговаривай. Научись читать между строк. Кое-кто кое-кому кое-где — понятно, что на самом верху — перебежал дорогу: политика, бизнес, сферы влияния, власть… Сперва выстрел, после отдача… Селявуха, мой шер, — или как там у Толстого? В общем, не по телефону…

И Выхристюк отключился от связи.

«Селявуха!..» Впечатление, что увязаешь в болоте. А впрочем, и в самом деле — такова жизнь. Была, есть и будет. Только в древние времена сильный загрызал слабого, после появились вожаки и стали безнаказанно рубить головы вассалам, затем были написаны законы и призваны их толкователи и хранители, юристы, благодаря усилиям которых небожители отгородили свою жизнь от жизней прочего, непотребного люда. За это юристы не возделывают почву, не вскармливают скот, не строят дома — они следят за тем, как все это проделывают другие. А еще — чтобы те вели себя пристойно, не посягали на чужое. Не спорю, сие занятие — труд не из легких. Но создается впечатление, что мы становимся понемногу замкнутой кастой и уже больше думаем о ничтожной букве закона, чем о святости жизни. И поделом нам за это! Ибо сказано: «Не суди ближнего своего…»

Эх-ма! Что-то меня не туда занесло…

— Брови подровняем, Евгений Николаевич? — пробуждает меня от сновидений наяву пританцовывающий вокруг кресла Натан. — Нет? Как хотите, я должен спросить…