Прискорбные обстоятельства

И она проворно кладет трубку, не прощаясь, — точно боится произнести «до свидания»…

25. Презумпция вины

Я еду по городу, бесцельно и наобум, — и мне кажется, что случайно я заглянул в затемненный зал кинотеатра и смотрю на промелькивающие кадры без начала и конца, не понимая смысла, не в состоянии вникнуть в суть событий и не задумываясь, как и зачем я здесь оказался.

Ничего или почти ничего не зависит от меня в этом мире, думаю я с чувством горькой обреченности и досады. Мир отстранен от меня и виртуален, точно кинофильм или компьютерная игра. Ну-ка вздумай я повернуть направо, а там проезд закрыт, дорога разрыта или перегородил путь какой-нибудь кран со стрелой, разгружающий кирпич или бетонные плиты. Подумай я о любви — все будет удаваться на моем пути, появятся деньги, случайные женщины, что-нибудь полезное произойдет на работе, но самой любви так и не дождешься. И так во всем, точно человек привязан, как Петрушка, за нитки, и стоит ему проявить волю, как тут же его одернут и направят в другую сторону. Не жизнь, одним словом, а игра в одни ворота. И играет кто-то невидимый — нами и нашими судьбами.

Положим, никогда не мечтал я быть прокурором, а больше учителем, художником, журналистом, кем угодно, но только не прокурором. И что же в итоге? Кто-то спросил, чего хочу я? Без моего согласия меня зачали и вытолкнули на свет божий, тем самым обрекая на ужас ожидания смерти. И никто изначально не поинтересовался, нужен ли мне этот свет, а того паче — равноценны ли в моем понимании такие абсолютные величины, как Жизнь и Смерть. И наконец, никто не спросит меня, когда явится старуха с косой и бесцеремонно перережет ниточку жизни…

Так поступают с детьми, которые едва выучились ходить и говорить. Иначе, не направляй их по жизни, они никогда не вырастут, не поднимутся на ноги, не возмужают, не дотянутся до сути вещей. Выходит, и мы для кого-то все еще бестолковые дети? А ведь как хочется поднять голову и постигнуть: кто мы, для чего и зачем?..

Но ведь что-то, какую-то малость о себе я все-таки знаю. Я рос без отца, мать больше занималась собой, и если бы не книги да не природная осторожность, порой сродни трусости, я бы рано или поздно принял законы улицы и кончил бы тюрьмой или подворотней. Но, видимо, трусость заложена во мне глубоко и прочно, на генетическом уровне. Причина тому проста, как дважды два: ближайшие мои предки пережили революцию, две войны, террор и голод; я так и не увидел своего деда, расстрелянного в 1938 году в застенках НКВД; бабушка всю жизнь боялась и подстраивалась под цвет власти, пока не стала законченной приспособленкой; мать провела детство в оккупации, отец — на режимном объекте за Уралом. Отсюда все мои комплексы и страхи, отсюда утонченно-болезненное восприятие существующего мира. С детства я отзывался на угрозы, мнимые или настоящие, то кулаками, то позорным бегством — точно так же, как бездомная собака, которая рычит и бросается, но чаще боится. И еще очень хотел любви, потому что был обделен ею. Наверное, по этим причинам я неважно учился в школе и, самое интересное, всегда был глух к юриспруденции, которая теперь неплохо меня кормит и придает в жизни уверенности, каковой никогда не было в моем характере. Значит, там, на небесах, было заранее определено мое истинное предназначение, и ангел-хранитель повел меня по этому пути, как барана.

Так же случилось у меня с женитьбой: сколько девушек, красивых и разных, прошли мимо меня, а досталась та, о которой я не мог и помыслить. Уж тут судьба подгадала моим чаяниям: всегда мне виделась искренняя да верная, — так и получилось, как мыслилось. Вот только характер… Иногда мне даже казалось, что своим твердым характером она меня убивает. Теперь же вдруг подумалось: жена всегда оставалась самой собой. Во вред мне это или во благо? Бог наверняка знает. И ведь зачем-то была она мне дана…

Сам того не замечая, я оказываюсь за городом и еду по кольцевой дороге, минуя дачный поселок с редкими живыми огнями, одной стороной прислонившийся к сосновому лесу, другой — забегающий далеко в поле. Мимо меня проносятся подступающие темной стеной к обочинам сосны и ели, навстречу устремляется голубовато-желтым прыгающим пятном дорога, постепенно забирающая вправо и вверх. За подъемом идет спуск, и на краю леса внезапно открываются отвалы песчаного карьера и далее — черный зубчатый остов недостроенного карбидного завода. Мне легко, как будто все плохое закончилось для меня и разъяснилось, но и тяжело, как если бы жизнь начиналась сызнова. Дальше-то что? Хорошо мне или плохо — кому это интересно, кому я дорог и нужен, в конце концов?