Прискорбные обстоятельства

— Проверял, проверял! А сейфа нет. И никогда не было. У меня, если так интересно, еще охотничье ружье есть и патроны к нему. Лежат себе, целые и невредимые, в диване…

Я подвел Каллимулина к дивану, приподнял сиденье и указал на ружье в чехле и охотничий рюкзак с патронами. Уф! — отпечаталось у того на лице, и, заулыбавшись, Каллимулин ухватил меня под руку и заглянул в глаза:

— Евгений Николаевич, давайте напишем, что пистолет взяли из сейфа. И вам будет хорошо, и мне спокойно. А там установите сигнализацию, купите себе сейф или я вам подарю на день прокуратуры. А, Евгений Николаевич?

— Принято! — кивнул я и направился к жене, которая с порога кабинета нетерпеливым жестом призывала меня.

Брезгливо морщась, она сказала, что эксперту нужны наши отпечатки пальцев — ее и мои.

— Еще и через это пройти!.. — едва слышно обронила жена, нервно дергая и перебирая дымчатую косынку на шее. — Точно это я украла…

— Извини, что так получилось, — выдохнул я и невольно умилился, глядя, как от моего дыхания вздымается легкая золотистая прядка у нее на виске. — Но это процессуальная необходимость. Извини.

Мы прошли в гостиную, где на журнальном столике разложил свои принадлежности эксперт, худосочный задумчивый капитан милиции с тем выражением лица, с каким решают в уме сложную арифметическую задачу.

— Нашли что-нибудь, капитан? — спросил я, подавая эксперту руку кверху ладонью. — Есть отпечатки?

— Нет. По всей видимости, работали в перчатках, — отозвался тот и густо мазанул по моим пальцам валиком с черной краской.

— Тогда все это бессмысленно, эта ваша мазня. Только руки загадишь…

— А вдруг?.. — философски протянул капитан и прижал мои измазанные пальцы к листку бумаги.

«Мерзкая процедура! Мерзейшая! — подумал я, испытывая неизъяснимое желание засветить эксперту пятерней по уху. — Будто в зоологическом музее булавкой прикалывают к картону букашку. Ну, гниды, охотники до чужого, уж только мне попадитесь!..»

И чтобы не видеть, как эксперт накатывает краску на ладони жены, я ускользнул в ванную и принялся с остервенением намыливать изгаженные руки мылом. При этом я старался не смотреть на свое отражение в зеркале, ибо разумел — ничего хорошего там не увижу. И в самом деле, какие глаза могут быть у человека, осуществляющего высший надзор за соблюдением законности в сфере борьбы с организованной преступностью, когда его самого обворовывает наглая, неорганизованная (в чем я изначально был уверен) шпана?!

Тут я почувствовал, что в ванную вошла жена и с порога смотрит на мой затылок. Она всегда так входила — в ванную, в гостиную или в спальню, — останавливалась в дверях и смотрела, где я и какой учинил непорядок: оставил на журнальном столике чашку с недопитым кофе, не выключил телевизор или, после того как валялся с книгой на диване, не сложил и не отнес на полку плед. Раньше я не замечал ее взгляда и укоризненного молчания, теперь же, в мгновения нечастых наших встреч, когда она так смотрела мне в спину, между лопатками у меня вдруг оживал встревоженный муравейник.

— Что? — отрывисто спросил я, не оборачиваясь, продолжая с тщанием смывать с кистей мыльную пену.

— Следователь спрашивает, что взяли.

— А черт его знает! Денег в доме не было. Может, какие-нибудь цацки? Ты не смотрела?

— Взяли все мои украшения. Золотые часы, которые ты подарил к моему юбилею, колье — твой подарок к годовщине свадьбы, кольцо с рубином — в честь… — Она запнулась, но через силу договорила: — Видно, и это надо было мне потерять!

В ее голосе я отчетливо различил горечь, но не из-за потери «цацек», а глубокую, застоявшуюся, повергающую в смятение, но и оставляющую мне надежду на возможные благие перемены. Я даже на секунду возликовал: «Ничего не взяла! Значит, ушла не навсегда? — И тут же охладил свой пыл: — А может, все оставила, чтобы забыть и не возвращаться?»

В прихожей что-то гулко упало и лопнуло, рассыпался стеклянный звон, кто-то сквозь зубы чертыхнулся и раздавил подошвой осколки.

— Так, достало! — все так же пряча от жены глаза, проскользнул я мимо нее из ванной. — Пойду и выгоню всех вон — оперов, экспертов, следователей гребаных! Весь дом истоптали!

— Евгений Николаевич, осмотр закончен, уходим! — на упреждение крикнул мне сообразительный Каллимулин, едва узрел, как я кавалерийской рысью несусь по разгромленной прихожей, с вздыбленным загривком и злобно перекошенным ртом. — Не сомневайтесь, сделаем все возможное. Как говорится, вопрос чести.

Я проводил Каллимулина до ворот, на прощание пожал ему руку, хотя, по правде сказать, хотелось послать всю следственно-оперативную группу вместе с ее начальником туда, куда почта не доходит, и вернулся в дом. На пороге меня встретил, усевшись столбиком и равнодушно зыркая желтым глазом, старина Абрам Моисеевич, вынырнувший на свет божий неизвестно откуда.

— Ты где шлялся, пархатая сволочь? Прятался от погрома? — попрекнул я кота и потрепал его за ухом. — Вместо молока будешь сегодня пить воду!