Прогулки по допетровской Москве

Эти представления напоминали западно-европейские средневековые мистерии: представляли собой инсценировки библейских сюжетов и длились по много часов. Иногда даже «потеха» оказывалась настолько продолжительной, что зрителям приходилось приходить в театр по 2–3 дня подряд, терпеливо досматривая бесконечный «сериал», действие которого разворачивалось в реальном времени. Такие представления посещали царь и его приближенные, а также приглашенные иностранные послы. «Показали первую комедию — „Артаксерксово действо“. Десять часов отсидел Алексей Михайлович, глядя на сцену, ну да ему не привыкать было — на приемах сидеть не меньше приходилось, а на пирах и говорить нечего… На самом хорошем месте сидел, конечно, государь-царь. Бояр в хоромину набилось видимо-невидимо, почитай, вся Бархатная книга собралась. Женщин не было — не положено. Только на галерее, за деревянной решеткой, сидели царица Наталья Кирилловна и ее мамки-няньки» — так воспроизводит атмосферу этих представлений М. Успенский («Устав соколиной охоты»).

Наиболее резким отличием русского театра от западно-европейского было отсутствие «фарсов» — вкрапленных в действие комических эпизодов с бытовыми сюжетами, не связанными с общей темой представления. Дело в том, что популярное с древности на Руси искусство скоморохов — бродячих артистов, которые в основном и ставили комические представления, — в XVI–XVII вв. было объявлено вне закона. Церковь объявила участие в подобных выступлениях и их просмотр греховным, а светские власти приравнивали занятие скоморошеством к «воровству» (этим словом в ту эпоху обозначали всякое уголовное преступление вообще). Причину такой смены отношения к безобидной забаве — моральную и социальную — приводит в уже упоминавшейся повести М. Успенский: «Когда-то, во время оно, повелел государь всю скоморошину на Русской земле разогнать. Гудки, жалейки, сопелки, домры, бубны, хари и машкары мерзостные были преданы огню, а скоморохов поставили в батоги… Потому что за каждой ватагой человека не пошлешь проверять, что они там представляют. А они известно что представляют — как холоп боярскую жену огулял, как пьяный поп обедню служит».

Это не означает, что сюжеты «действ» были только нравоучительными. Рассказывая о русском театре XVII в., М. Н. Загоскин упоминает и постановки юмористического характера: «…большая часть наших русских духовных представлений, или мистерий, написана прозою, а некоторые — весьма плохими… стихами с рифмами; в том числе комедии: „Притча о блудном сыне“, в которой секут этого расточителя нещадно плетьми…» («Москва и москвичи»).

Стоит обратить внимание на такую подробность. Перечисленных М. Успенским народных музыкальных инструментов, действительно использовавшихся во время представлений скоморохов, — гудков (струнный смычковый инструмент, напоминающий двухструнную скрипку), домр (струнный щипковый инструмент), жалеек и сопелок (духовые инструменты), в оркестре Потешного дворца не было. Театральные представления сопровождались музыкой, исполнявшейся на специально для этого приобретенных западно-европейских инструментах. «…В этом доме давались первые зрелища в Москве и, вероятно, во всей России; бывали иногда маскерады, в которых немцы играли на органах и фиалах, и происходили разные другие потехи» — в этом отрывке из «Москвы и москвича!» М. Н. Загоскин упоминает типичные для западно-европейской развлекательной музыки той эпохи струнные инструменты: органиструм (полумеханический струнный инструмент) и виолу (предшественницу скрипки).

А теперь познакомимся с самим зданием. Боярин Милославский возвел свое роскошное жилище на месте сгоревших во время пожара 1626 г. небольших дворов, принадлежавших менее знатным боярским родам, — у самой стены кремлевской цитадели, между Комендантской и Троицкой башнями. В 1671 г. к Потешному дворцу со стороны внутренней территории Кремля были сделаны деревянные пристройки — небольшие здания, в которых жили дочери Алексея Михайловича, царевны Софья, Екатерина, Феодосия и Наталья — любимая сестра Петра I. «Царевна Софья вернулась от обедни… Села на отцовский стул, вывезенный из-за моря… Стулец этот недавно по ее приказу принесли из Грановитой палаты. Вдова, царица Наталья, узнав, кричала: „Царевна-де и трон скоро велит в светлицу к себе приволочь“…

„Мартовское солнце жарко било разноцветными лучами сквозь частые стекла двух окошечек. В светлице — чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены — как в келье. Изразцовая с лежанками печь жарко натоплена. Вся утварь, лавки, стол покрыты холстами. Медленно вертится расписанный розами цифирный круг на стоячих часах. Задернут пеленою книжный шкафчик — великий пост — не до книг, не до забав.

Софья поставила ноги в суконных башмаках на скамеечку…“ — следом за А. Н. Толстым входим мы в светлицу старшей дочери Алексея Романова, будущей соправительницы юных царей Петра и Ивана (роман „Петр I“).