Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев

Из головы старшего лейтенанта не выходила теперь Степанида. Вернее, из сердца, которое ныло и болело, как будто его защемило крышкой снарядного ящика. Вспомнил он разговоры со Стешей, все какие-то мимолетные, комканые. Только вот кажется, что подошло время сказать ей что-то самое важное, что давно вынашивал он в самой глубине души, то, что поверял самым затаенным мыслям, приходившим к нему в короткие часы отдыха, когда сон не приходил, или когда он просыпался в холодном поту после страшного кошмара, а потом лежал долго с открытыми глазами и пытался унять часто-часто колотившееся в груди сердце.

И кошмары, и бессонница случались теперь с ним часто, почти каждую ночь, или в то время, когда удавалось организовать отдых. Федор чувствовал, что что-то надломилось внутри него и никак не может срастись, прийти в норму, и причина тому одна — война, кровь, грязь и смерть, которые окружали его круглосуточно. Словно тягучая черная трясина, которая затягивала глубже и глубже и уже подступала к самому горлу.

И когда приходило отчаяние и наваливалась тоска, в самые беспросветные секунды единственным лекарством от морока войны, единственной соломинкой, которую протягивала Федору окружавшая его жизнь на грани смерти, была Стеша.

Ее смех, насмешливый, с лукавинкой взгляд ее серых глаз. Вот и рослый отметил, что голос у нее воркующий. Да, она завораживает. Действует исподволь, будто играет. Видит, что она ему нравится, и это еще больше ее подзадоривает. Доводит его своими движениями, своим смехом до такого состояния, что он теряет голову. А выглядит как дурак: краснеет, как школьник, смущается и двух слов не может связать.

Вот Гвоздев, похоже, намного дальше в своем общении с санинструктором продвинулся. Эти мысли бессонными ночами всегда приходят на смену тем первым, где Степанида предстает как спасительница от его кошмаров. Эти мысли не дают Федору покоя, но по-другому.

От них закипает в жилах кровь, все внутри него взбудораживается, и тогда он готов посреди ночи броситься неизвестно куда: на поиски Степаниды, чтобы с ней объясниться, или на поиски Гвоздева, чтобы вызвать его на дуэль, или броситься на врага, чтобы в смертельной схватке выплеснуть скопившуюся в нем слепую и бешенную ярость.

XXX

Вот и сейчас Федор чувствовал, как его, измотанного прошедшим боем, опустошенного, легко и до краев заполняет знакомая гремучая смесь мутной ярости и злости.

— Товарищ старший лейтенант! — словно из забытья, вывел Коптюка удивленный окрик.

Он сразу узнал в карабкавшемся навстречу по грунтовым барханам командира артиллерийского расчета 76-миллиметрового ЗИСа лейтенанта Денисова.

— Чего такие грустные? Вы это бросьте! — с какой-то доброжелательной бодростью в голосе произнес пушкарь. — Вы, вижу, целы, и мы пока еще на ногах, так что нечего нос вешать. А то кто же немцу будет по сопатке бить, если вы руки опустите?..

Денисов, опрятный, подтянутый, без слоев пыли на гимнастерке, возглавлял колонну бойцов, которые, выстроившись в цепь, тащили ящики со снарядами.

— Давайте помогу, — с готовностью предложил Федор.

— Нет, нет!.. — отказался Денисов, категорически замотав головой и прибавив шагу. — Мы и так за вашими спинами хорошо устроились. У вас, товарищ Коптюк, поди, и так забот хватает… Немец-то захочет беседу продолжить. Чую, что захочет…

Да, по всему видать, что захочет. Да только и мы не лыком шиты и поговорим с фашистом по самым что ни на есть душа́м.

Коптюк невольно улыбнулся в ответ на слова неунывающего артиллериста. Сделав шаг в сторону с гребня, он дал дорогу идущим гуськом. А сам сразу как-то повеселел, посветлел головой и сердцем, расправил плечи и потянулся руками, прибавив ход. Вот что значит слово доброе. В какую бы глубокую штольню самого бездонного уныния ты себя ни загнал, а прозвучит это слово и в два счета извлечет тебя обратно на свет божий.

Как ни старались вражеские минометы и пушки, как ни перепахивали тут землю, а уже наметилась между воронок и ухабов едва заметная тропинка. Врете, гады пятнистые, не возьмете!..

XXXI

Перевязочный пункт организовали под самым обрывом у переправы через реку. Над поймой здесь поднимался достаточно высокий холм, резко обрывавшийся песчаной крутостью. Как будто кто-то изгрыз его со стороны реки. Эта природная защита оберегала место переправы от большинства немецких шальных мин и снарядов.

Используя прикрытие в качестве заслона, лодки, а также плоты, сооруженные саперами стрелкового полка, курсировали здесь через Псел без перерыва. На противоположный берег отправляли раненых, а оттуда — ящики с патронами и снарядами, подразделения стрелковых частей, занимавших оборону северо-западнее штрафбата.

На носилках, сооруженных из жердей и плащ-палаток, ожидали своей очереди подготовленные к переправе. Рябчиков с Гвоздевым помогли Фомину усесться на глинистый прибрежный грунт. Даже здесь, недалеко от кромки воды, суглинок ссохся от удушающей жары.

— Пить!.. Воды!.. Пить!.. Пить… — на все лады, лихорадочным шепотом и криком, взывали раненые.