Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев

Самолет ушел, а он остался лежать на земле, корчась от горячей волны боли, которая усиливалась с каждой долей секунды. Рядом бился в агонии Николаев, с животом, наискось распоротым осколком. Возможно, это был тот самый осколок, который с такой силой чиркнул по ноге Гвоздева, что его опрокинуло наземь.

IV

Воспоминания снова, нахлынув, огненным смерчем закрутились в голове. Это все от усталости. Этот марш — в темноте, в обход полевых и лесных дорог, по непролазной грязи — забрал все его силы. Да еще эта чертова нога, разболевшаяся под конец до такой степени, что невозможно терпеть.

А слабины дать нельзя. Взводный тут как тут, будто только и ждет момента: нависнет, как коршун, и начнет душу кромсать на кусочки: «Что? Опять нытье свое разводить удумал? В плену пристроиться не успел, так теперь здесь вынюхиваешь, как норку потеплее соорудить? Страна жилы рвет, живота не жалеет, чтобы гадов фашистских давить, а ты?..» Похоже, у старшего лейтенанта уже сложилось свое, совершенно определенное, мнение насчет бойца переменного состава Демьяна Гвоздева. И ничем его с этого мнения теперь не собьешь, хоть лупи в него из штурмового орудия прямой наводкой. По внешнему виду и по повадкам сразу видать — упертый однодум, и коли что втемяшил себе в башку, все — пиши пропало.

Губы на обветренном, обугленном будто, лице взводного едва разжимались, когда он говорил. И говорил он всегда так, словно выговаривал. И каждое слово било по мозгам, как звук удара молота о наковальню.

Со стороны подчиненных, штрафников-«переменников» ощущалось к Коптюку, несмотря на его мрачную суровость, уважительное, даже иногда с пиететом, отношение. Гвоздев, у которого с командиром сразу не заладилось, атмосферы этой поначалу не понимал, а скорее, не воспринимал, как будто сознание его, не оправившееся еще от обрушившихся потрясений, лишилось такой способности.

Демьяна не покидало ощущение, будто он пребывает на самом дне бездонной позорной ямы, причем низвергнут он на это самое беспросветное дно за дело — не смог избежать окружения и плена, а значит, в штрафбат угодил по заслугам, потому как виновен перед народом и Родиной. Поэтому отношение к себе взводного Гвоздев никак особо не выделял, считая, что так и положено и к нему относиться, и каждому, кто попал в штрафной батальон.

Правда, это не помешало Демьяну сразу же записать взводного в сухари и зануды. А причины у него для этого были самые веские. Постепенно начав оглядываться вокруг, оценивая, вникая в подробности своего нового, искупительного бытия, он стал замечать, что не все так в этом бытии черно-бело, и суровое и предвзятое отношение старшего лейтенанта Коптюка к временному бойцу Гвоздеву является скорее исключением из повседневных порядков, с первых же шагов, круто, но четко, с проработкой деталей субординации, установленных взводным во вверенном ему подразделении.

V

Костяк взвода составили так называемые боевые — бывшие офицеры, загремевшие в штрафбат непосредственно с передовой или из тыловых частей. Причины, по которым они были отправлены на искупительную перековку, разнились порой как небо и земля, однако объединяло их одно — никто из них не переступил запретную черту, прочерченную приказом № 270 еще в августе 41-го.

Этой чертой являлась линия фронта, которая нередко превращалась в петлю, затягивавшуюся на шее не только солдат и офицеров, а порой целых частей и соединений, и даже армий. Эти мертвые петли кружились над фронтами первые два года войны, затягивая в свои кровавые воронки ужаса, смерти, плена десятки, сотни тысяч людей.

Кому-то удавалось чудом спастись, выкарабкаться из жутких омутов. Бежали из плена, всеми правдами и неправдами пробирались обратно к линии фронта, попадали к своим. И тогда начиналась другая чехарда, изматывающая, беспросветная: просеивание сквозь решето заградотрядов и спецчастей «энкавэдэшников» по охране тыла, методично утюжившими прифронтовую полосу, а потом — через сито госбезопасности, армейских и фронтовых комиссий и трибуналов. На этих сразу ставили клеймо «окруженца», не особо вникая в незамысловатые, сбивчивые истории. Доверия к тем, кто вернулся с той стороны линии фронта, не было никакого, по разным причинам.

Во-первых, немцы сбавлять обороты не собирались и диверсионную работу вели со свойственной им педантичностью и упорством. Кого-то в плену действительно перевербовывали и, натаскав на подрывную и диверсионную деятельность, забрасывали обратно, к своим. Такими оборотнями, действовавшими поодиночке и группами, были наводнены те места, где, вследствие стремительного наступления или, наоборот, спешного отступления, над подразделениями нависала угроза быть взятыми противником в кольцо.