Проклятие Ивана Грозного. Душу за Царя

С кличем «гойда!» вылетали со двора чёрные всадники на вороных конях, и серебряные собачьи головы с седел хищно скалились на заборы опустевших улиц.

Малюте же Иван Васильевич приказал придержать коня. Особое дело для него припасено. И для самых верных и проверенных опричников.

Стучат кованые копыта по деревянным мостовым Новгорода, как гвозди в крышки домовин-гробов. Едут улыбчивые молодые люди, одетые, как монахи, но вооружённые, как воины. Псы царские выпущены на волю!

Они действовали, как сказано: подъезжали к воротам, рубили наотмашь, с плеча, если видели узор либо личину. Удивлялись, что ничего не происходит; врывались во двор, спешивались, переворачивали дом вверх дном в поисках чего-либо необычного. Снова садились на коней, просили простить за всё содеянное — служба государева, что поделаешь. Хозяева, мелко и часто крестясь, кланялись, прощали — отвёл Господь грозу, обошлось!

Ещё один дом, обычные ворота с затейливым резным узором на створах. Обычный дом, таких уж с десяток за сегодня просмотрели, и пол-улицы впереди. Уже без удали и веселья, по обязанности, ткнули лезвием бердыша по резьбе.

И хлынула кровь. Густая, вязкая, пахучая, какой она бывает через день после пролития. Так может смердеть на поле боя, но не в мирном купеческом доме.

«Знак вам будет», — говорил Малюта опричникам. Никак знал чего?

Ворота выбили, словно не было за ними крепкого засова. Осторожно въехали во двор, обнажая сабли, вздрагивая нервно от каждого звука. Разможжили череп сторожевому псу, с лаем накинувшемуся на коней опричников. Не со зла — чтобы не отвлекал.

В доме был враг, где-то там, за маленькими прищуренными окнами, затаилось зло...

На скрежет дверных петель обернулись все — и люди, и дула заморских пистолей. Оружие это, конечно, на один раз, но в ближнем бою полезное; не убьёшь врага, так ошеломишь.

Ожидали вооружённых до зубов еретиков, размалёванных бесовскими знаками не хуже скоморохов. Не дрогнув, встретили бы чудовище, сотворённое колдовскими чарами.

А вышла невысокая сухая женщина, в душегрее, по-домашнему. Но богато украшенная кика, шапочка на голове, не купчихе была под стать, но женщине знатной.

   — Здравствуйте, гости дорогие!

Голос женщины был тих и печален. И верно, чему радоваться? Гостям незваным, что ли?

   — По добру ли пожаловали или кто вдову боярскую обидеть решил?

   — Бог в помощь, хозяюшка!

Один из опричников соскочил с коня, встал с поклоном перед боярыней.

   — Не по воле своей, но по государеву повелению прибыли мы сюда. Дозволь дом осмотреть, не прогневайся.

   — И что смотреть будете? Подклети пустые да девичью, куда ход вам всё равно закрыт? Не пущу к девам на поругание!

   — Есть приказ государев, и его исполним, хотя бы и через твоё, хозяюшка, несогласие.

Опричник хотел отодвинуть с дороги боярыню и пройти к крыльцу, но не тут-то было. Женщина стояла крепко, как приворотный столб. Не получилось ладонью, так поможет кулак. Опричник, не церемонясь и не предупреждая, размахнулся и ударил в грудь, как на потехе с медведем, когда зверь смешно заваливался на спину. Человеку же такой удар мог сломать рёбра.

   — Не войдёшь, — только и сказала боярыня, продолжая стоять, как стояла. — Силы нет у тебя, чтобы войти.

   — Человек ли ты?

Опричник был не напуган, но сильно удивлён. Так вот почему царь Иван Васильевич в поход на свой же город пошёл! Немудрено, если тут такое творится.

   — Да, я — человек, и свободный, в отличие от вас, рабов вашего Бога!

Опричник не почувствовал, как, с силой отброшенный, отлетел прямо под копыта своего коня. Не почувствовал и прикосновение стали. Но увидел, как разлетелись по чистому снегу алые капли.

Свежая кровь — она яркая. И пахнет иначе, чем жидкость, истекшая с ворот.

Его кровь, опричника.

Гулко ударил выстрел пистоли. Боярыня вздрогнула, но продолжала стоять, только душегрея на груди у неё, куда попала пуля, задымилась. Куски обугленной ткани упали на снег, уже запятнанный кровью.

   — Не умирает, но горит! — воскликнул один из опричников.

У ворот в кольцо был вставлен факел. Его зажигали, если затемно приезжал запоздалый путник, и сейчас, конечно, он затушен. Но огниво было у каждого, а высечь огонь — дело мгновения.

   — Девичья, говоришь?

Занявшийся ярким пламенем факел упал на крышу боярских палат. Осиновые плашечки-лемехи, не одним летом прокалённые на солнце, а зимами подсушенные морозами, занялись сразу же.

Боярыня с ненавистью взглянула на опричника, прошипела что-то, бросилась к крыльцу.

Но добежать не успела. Бердыш, брошенный как копьё, ударил её в спину и опрокинул лицом вниз на ступеньки лестницы.

   — Свинец не взял, а сталь берёт?

   — Не простая то сталь!

Ведь кузнец вытравил на лезвии бердыша лик какого-то святого и вывел «спаси и сохрани». Что уверовавшему хорошо, то ведьме — смерть, не так ли?

Опричники спешились. Первым делом подбежали к упавшему товарищу, сдёрнули с голов шапки.

   — Хоть не мучился...

Вот и все слова. Некогда причитать над телом — работать надо!

В доме было дымно, душно и пусто.

   — Девичья, говорила? — кричал один из опричников. — Сейчас познакомимся, что у тебя за девичья!