Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Для большинства этих пролетариев (определяемых социальными и культурными критериями) новое чувство прекрасного было сопряжено с новой эмоциональной ориентацией на модерность – с большой любовью и даже чувственной страстью. Многие писатели-рабочие, особенно связанные с Пролеткультом, признавались в страстной любви к электричеству, железным дорогам, аэропланам, динамо-машинам, дымовым трубам, железу, стали, к песням и танцами шкивов, приводных ремней и турбин[340]. У некоторых авторов эта страсть носила интеллектуальный и политический характер. И. Садофьев, например, заявлял, что революция помогла ему увидеть и услышать похожую на «карнавал» красоту и правду фабрики: «звон и грохот», «танец стройный и ритмичный хмельно-радостных шкивов» открыли перед ним «стремленья», «вольность», «тайны мировые», «Мудрость Реченья» и «Вдохновенье». Теперь он каждый день приходит на фабрику, чтобы «понимать язык Железный, слушать Тайны Откровенья», и это приносит ему «наслажденье»[341]. Но гораздо чаще эта страсть носила характер более отвлеченный (менее связанный с конкретными политическими идеями) и вместе с тем более физический. Так, Алексей Гастев – которого критики-современники считали образцом «железного поэта» – чувствовал в кранах, балках, расплавленном металле, заводских гудках, ударах молота, в «водовороте огня и машин» «душу» и даже «страсть»[342]. Другие авторы тоже были очарованы красотой «певучей стали» во время прокатки, «диким хором» резцов и пил, танцем приводных ремней, которые «водят хоровод, как девушки», и даже «котлов рычаньем»[343].

У некоторых рабочих писателей эта страсть к железу и машинам носила не просто эстетический, эмоциональный, идеологический или политический характер, а являлась частью мифологизированной психокультурной (и стереотипно мужской) самоидентичности, в которой пролетарий срастается с машиной. Самый известный пример такого рода – стихотворение А. Гастева «Мы растем из железа», которое часто публиковалось после 1917 года. А. Гастев описывает рабочего-революционера, который вырастает в мифического великана, который выше дымовых труб, и в его венах течет железная кровь [Дозоров 1917b: 4]. В начале 1920-х годов Гастев продолжал писать о срастании человека и машины, хотя использовал этот образ не столько в поэзии, сколько в статьях о новой инженерии. В серии работ, опубликованных в 1918 и 1919 годах [Гастев 1919с: 50–55; Гастев 1918е: 5-27; Гастев 1919d: 35–45][344], Гастев, вдохновившись теорией «научного управления» Ф. Тейлора, новым направлением в психологии – так называемой психотехникой, учением Маркса об империализме и классовой борьбе, описал «новый индустриальный порядок», основанный на усилении союза человека и машины. Порядок и дисциплину можно поддерживать не с помощью приказов человека, а следуя внутренней логике производственного процесса и ритму машины – «великого анонима», когда будут «неразрывно слиты воля машинизма и сила человеческого сознания», а «машины из управляемых переходят в управляющих». Со временем подобные саморегулирующиеся фабрики эволюционируют в «гигантские машины», а эти фабрики-машины сольются в «города-машины». По мере того как мощь этих механизмов будет расти, мечтал Гастев, выступая не столько как научно-производственный менеджер, сколько как пророк модернизма, ментальность и культура пролетариата также трансформируются. Новые пролетарии во всем мире будут одинаково работать, думать, вести себя и жестикулировать. В результате расцвет пролетарской культуры приведет к «механизированному коллективизму», когда «будто уже нет человеческого индивидуального лица, а есть ровные, нормализованные шаги, есть лица без экспрессий, душа, лишенная лирики, эмоция, измеряемая не криком, не смехом, а манометром и таксометром» [Гастев 1919с: 50–55, 68, 70, 74–77; Гастев 1918е; Гастев 1919d: 42, 44–45].

Хотя Гастев единственный из рабочих писателей на практике занимался экономическими и психолого-культурными вопросами «машинизма», других авторов также вдохновлял идеал новой личности, спаянной с железом и машиной. В 1918 году, например, Кириллов заявил: мы «породнились с металлом, душою с машинами слиты» [Кириллов 1918с: 4]. Александровский предсказывал, что новые люди будут подобны машинам [Александровский 1918с: 36]. М. Герасимов описывал себя как нового человека современной эпохи:

Я – не нежный, не тепличный,Не надо меня ласкать.Родила на заводе зычномМеня под машиною мать.Пламень жгучий, хлесткийНадо мной свисал,Я электрическую соскуГубами жадно присосал.В стальной колыбели качался,Баюкал бодрый гудок.

[Герасимов 1921с: 3][345]