Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Под алые знамена —Эмблему миллионных пыток и страданий<…>Украсим мир весь в цветы,Цветы неслыханных страданий.И в муках новыйМир родим.

[Молот 1920: 3–]

По мнению многих, страдание само по себе открывает путь к спасению, к «красной заре», туда, где страдающая «душа бросает якорь» [Герасимов 1918о: 39–40; Герасимов 1919е: 9].

Надежда на обновление мира часто являлась на крыльях. Иногда, как в дореволюционных произведениях, полет становился символом побега, который в одиноком воспарении, «в немом моленье» приводит к небесам, к солнцу и звездам, к неведомому [Герасимов 1919b: 36–37, 46, 47, 59; Александровский 1919е: 14; Родов 1920: 23]. Даже вождь Пролеткульта В. Ф. Плетнев не обошелся без этого образа в рассказе о рабочем, который предается воспоминаниям о любимой мечте детства: как у него вырастут крылья и он взлетит высоко в небо [Плетнев 1920а: 10]. После Октября полет наделяется еще более выраженным магическим и символическим значением. Некоторые авторы воображают, что в полете они обретают провидческий дар: «Красота Великого целого открыла перед ними только часть своей Извечной Вуали, но и этого было достаточно, чтоб сердце Возможных Победителей трепетно забилось предчувствием грядущей Победы и Обладанья» [Иванов 1920:16–17]. Чаще полет предстает не как личный опыт, а как революционный и спасительный акт. У Платонова, как мы видели, «белые крылья» появляются в сцене символического шествия страждущих к Голгофе, после чего начнется новая эра, когда люди сами смогут летать, даже к звездам и к солнцу [Платонов 1922а: 39; Платонов 1922d: 19]. Крылатые фигуры то ли ангелов, то ли титанов часто выступали провозвестниками освобождения. Орешин воображал, как подобные фигуры с «крылами золотыми» являются из рая и из ада в ответ на его молитвы о спасении России от страданий [Орешин 1918g: 3]. Сама революция могла обрести крылья и предстать в образе «огненно-железного, крылатого коня» [Садофьев 1919а: 3], который спешит в грядущее; при этом «ангельские хоры» [Нечаев 1918: 12] поют о свободе[473]. «Огнекрылый» – одно из самых излюбленных определений в то время, и в 1918 году был издан сборник, который назывался «Завод огнекрылый» [Завод 1918][474]. Крылья упоминаются постоянно, хотя вещество, из которого они состоят, может быть разным: огонь, железо, белизна, золото. Например, новый коммунистический Кремль описывается как гигантский «златокрылый корабль», новый Ноев ковчег с крыльями, из которого уже вылетел голубь, который «несет долгожданную ветку спасенья», или как «Красная Мекка», откуда разносятся пророческие слова, подобно метеорам и кометам, несутся над горами и морями и опускаются на землю [Кириллов 1920: 3–4][475].

Воскрешение, аллюзии на которое в дореволюционных текстах встречались эпизодически, становится основным и преобладающим образом в новой поэтике избавления, привносящим, пусть метафорически, дополнительные элементы чудесного в представления о жизни и революции. Воскрешение может мыслиться как личное, индивидуальное событие. Мечтая на Рождество о встрече с любимой, Александровский пишет о предстоящем свидании: «воскрешаю в радости и муке» [Александровский 1917b]. Но гораздо чаще воскрешение имело экзистенциальный и политический смысл. Иногда притязания на бессмертие были довольно скромными. И. Садофьев в эпилоге поэтического реквиема по погибшим в Гражданской войне уповал на то, что память сильнее смерти и способна возвращать мертвых к жизни, даруя им бессмертие: «А может быть… а может быть, / и вы, и я бессмертны будем, / и павших к жизни мы разбудим» [Садофьев 1921а: 27]. Однако большинство писателей были гораздо требовательней. Михаил Герасимов, например, так писал об освобождении рабочих от мертвящей заводской жизни:

Согбенный каждый был, кургузый,В заводском склепе погребен,Сорвал вдруг саван синей блузы,Воскрес и к солнцу устремлен.

[Герасимов 1918b: 17]