Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Другие авторы весьма живо воображали, как они являются перед страдающими людьми в качестве спасителей; иногда свое явление они представляли довольно скромно, сводя свою роль к тому, что стихами возжигают «огонь» в сердцах людей[188]. Но подчас скромность отказывала им, и молодой заводской рабочий Василий Александровский видел себя богоравным спасителем: «Я буду там, где гнутся спины, / Где труд поруган, осквернен. / <…> / Я буду там, где гибнут дети. / <…> / Я в грудь волью им возмущенье / <…> / Я мысли новые дам» [Александровский 1913с: 11].

Рабочие поэты в своем воображении часто предавались полету, обычно представляя себя орлами или соколами. Полет мог становиться формой бегства. Провинциальный рабочий-металлист писал Горькому, что хотел бы стать «вольной птицей», вырваться из своей жизни и прилететь к Горькому на остров Капри либо стать летчиком и на аэроплане парить высоко над землей[189]. Мария Чернышева мечтала о «легких, быстрых крыльях» на которых она «рвется к свободе, к просторе»[190]. Более политизированные авторы хотели поставить полет на службу людям. Егор Нечаев и Сергей Ганьшин мечтали стать орлами или солнцем и нести счастье и свободу миру[191]. Алексей Маширов сравнивал интеллектуально развитых рабочих, подобных ему, со «свободными, гордыми птицами», со вспышками молнии или падающими метеорами, в своем полете они жертвуют собой, но спасают людей[192]. В любом случае имеет место героический акт вдохновенной и, разумеется, необыкновенной личности, которая действует не только в собственных интересах. Согласно традициям русской интеллигенции, самореализация личности должна иметь цель, которая выходит за рамки личности. Экзальтированный индивидуализм следует сопрягать с преданностью коллективу.

Рабочие писатели – активисты прилагали всевозможные усилия, чтобы увязать индивидуальное с коллективным. В их сознании эта связь имела философское значение: признание равного достоинства за всеми людьми неизбежно высвечивало дискриминацию рабочих как класса. Кроме того, эта связь имела практическое значение: классовая борьба освободит личность от социально-политических ограничений, накладываемых на ее развитие, а развитая личность будет приносить больше пользы для общего дела. Однако логика, примиряющая индивидуализм с коллективизмом, не снимала напряжения, вызванного неопределенной самоидентичностью и социальной идентичностью рабочих писателей.

Неоднозначенные идентичности и эмоции

Двойственность и неоднозначность – характерная и преобладающая черта личных нарративов рабочих писателей. Спаситель представлялся им образцом жертвенности во имя людей и вместе с тем превосходства над людьми. Вдохновенный и вдохновляющий «полет» над грубой и заурядной действительностью становился признаком отличия от прочих людей и вместе с тем проявлением преданности им, означал стремление возвыситься над людьми и вместе с тем желание служить им. Окрыленный рабочий выступал как подобный богу борец за людское счастье и просто как подобный богу. Этические принципы, которые исповедовали рабочие писатели, также отличались амбивалентностью: отдавая приоритет духовным качествам личности, они настаивали, что они прежде всего человеческие существа, а эта позиция подрывала их классовую идентичность, при этом порождая острое ощущение классовой ущербности и побуждая к классовой борьбе. В принципе, конечная цель рабочего движения заключалась не в построении «пролетарского» общества с пролетарской культурой, а в разрушении барьеров, которые изолируют рабочих и загоняют их в культурное гетто, в устранении ограничений, которые маркируют рабочих как неполноценных людей и препятствуют развитию их индивидуальности. Классовая борьба, согласно этой концепции, была нацелена не столько против другого или господствующего класса, сколько против любых классовых различий и самого принципа господства. Эта концепция перекликалась, по крайней мере подспудно, с диалектикой Маркса, который заявлял, что специфическое мировоззрение пролетариата состоит в отрицании самой идеи класса, и потому пролетариату суждена историческая роль мессианского «универсального класса», призванного спасти не только себя, но и все человечество. Несмотря на логичность, такая диалектика не избавляла рабочих от неоднозначной самоидентификации и неоднозначного образа себя. В основе представлений о собственной личности у большинства рабочих писателей лежала потребность, как минимум, чтобы в них видели не рабочего, а человека, то есть личность. И это стремление порой вырастало в более радикальные идеалы гениальной личности и к экзальтации.