Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

После Октября 1917 года идеи коллективной идентичности и деятельной солидарности распространились куда более широко, так как их стали активно внедрять писатели, идеологи, культурные деятели. Как отмечают историки литературы, это касалось прежде всего искусства: творцы новой культуры «не просто воспевали социальную сплоченность, они представляли общество как коллективное тело» в буквальном физическом смысле [Naiman 1997: 65; Kharkhordin 1999: 190–192]. «Левые» писатели, такие как Маяковский, мечтали о том, как индивиды сплавят свои личности воедино и образуют новое народное тело. Например, в поэме «150 000 000» идеал безымянной, безличной массы персонифицируется в «едином Иване», которым чувствуют и поют «миллионы». Автор и сам сливается с этими миллионами, заявляя: «Кто назовет земли гениального автора? / Так / и этой / моей / поэмы / никто не сочинитель», «150 000 000 мастера этой поэмы имя. / <…> /150 000 000 говорят губами моими» [Маяковский 1955–1961, 2: 115]. Эти слова не просто метафора. Образцом рассуждений, типичных для своего времени, служит статья влиятельного советского психолога Арона Залкинда, опубликованная в профсоюзном журнале «Вестник труда» в 1924 году, в которой говорится, что коллективное чувство приходит на смену индивидуалистическом нарциссизму и ответственности только перед собственной совестью, которые именуются «буржуазной этикой» [Залкинд 1924: 108]. Венгерский писатель Рене Фюлоп-Миллер, который наблюдал за развитием советской культуры в начале 1920-х годов, называл подобные рассуждения широко распространенными. Он писал, что советская политическая и художественная культура одержима навязчивым стремлением к «полному поглощению всех индивидуальностей миллионоголовой безличной массой», к новому «коллективному человеку», который родится, когда «обремененный душой человек-индивидуалист» будет «безжалостно уничтожен» [Fiilop-Miller 1965: 5,7]. Евгений Замятин в романе «Мы», написанном в 1919–1920 году, создает сатиру на эту коллективистскую идеологию, рисуя картину будущего, когда человек не «один», а всегда «один из», люди носят номера вместо имен, вся жизнь является общественной и даже интимные сексуальные контакты рационально организованы и контролируются сверху [Замятин 1988: 13]. Конечно, и Замятин, и Фюлоп-Миллер были обеспокоены и развивавшейся на Западе массовой культурой, с ее обезличивающим эффектом, а не только модернизационными мечтами советских революционеров. Однако именно эти мечты получили необычайно яркое и полное выражение, особенно в дискуссиях о пролетарском сознании и творчестве (известный советский литературовед Зиновий Паперный отмечал, что после прихода к власти большевиков идеологические «гонения на личность» невероятно усилились [Паперный 1961: 70]).

Утверждалось, что пролетарской культуре коллективизм присущ изначально – это объясняется общественным характером современного промышленного труда. В 1918 году в первом номере теоретического журнала Пролеткульта «Пролетарская культура» А. А. Богданов (член Центрального комитета Пролеткульта и редколлегии общероссийского журнала «Пролетарская культура», а также, по мнению многих, ведущий теоретик пролеткультовского движения) утверждал, что «пролетарская» поэзия по своей сути представляет не «лирику личного Я», но выражение «товарищества», ибо автором выступает не конкретное «я» поэта, а коллектив как «первичный творец этой поэзии» [Богданов 1918а: 12–22]. В последующие годы Богданов продолжал развивать и пропагандировать идеи о том, что «коллективнотворческое мы» – герой и тема социалистического искусства, источник социалистического творчества[202]. Подобная идеализированная концепция пролетарской культуры превратилась в официальную политику Пролеткульта. Резолюция, принятая на Первой Всероссийской конференции Пролеткульта в сентябре 1918 года, поддержала призыв Богданова к «классовому искусству», которое было бы коллективистским по форме и по «духу»[203]. В многочисленных официальных заявлениях Пролеткульта постоянно пропагандируется этот идеал:

Пролетариату надо развернуть перед человечеством бесконечные перспективы гармонического совершенствования…. Ему нужно создать свою мораль, свое искусство, чтобы осветить вселенную ярким светом, где лучи индивидуальной мысли старого мира потонут в сияющей заре социальной жизни[204].

В потоке литературоведческих статей о новой культуре вожди Пролеткульта ссылались на те проявления пролетарского творчества, которые могли служить примером свойственного пролетариату по его природе стремления к «красоте коллективного счастья» и столь же свойственного ему отвращения к таким буржуазным чувствам, как упоение «мелко-эгоистическим личным счастьем» [Богданов 1918а: 20–22][205].