Прометей в танковом шлеме

— Загляни-ка в список, — сказал мне Мазаев, когда мы отошли дальше, — числится ли Карпухин в агитаторах?

Я сказал, что не числится: видимо, парторг и комсорг считают его неподходящим для такой серьезной роли.

— Неправильно считают, — сказал Мазаев, — неправильно. От умной шутки, доложу тебе, пользы больше, чем от длинной речи. Не зря у нас в Чечне говорят: аркан лучше длинный, а речь — короткая.

Разговаривая, мы неторопливо шли по аллее. Настроение было безоблачным, как и небо в это утро. Все испортил человек неопределенного возраста, в странной опереточной одежде, расшитой золотом, направлявшийся навстречу нам. Он шел странно, почти не сгибая ног в суставах, преисполненный важности. Я вначале принял его за помещика. Но человек, подойдя к нам, вдруг заговорил каким-то заученным языком.

— Молодой пан, — повторял он, — приглашает господ офицеров к себе в дом на завтрак.

Меня так полоснуло это «господ офицеров», воспринимавшееся тогда как обидное ругательство, что не сразу вдумался в смысл последовавших за этим слов. Если бы из-за угла или из-за куста раздался новый ружейный залп, я бы скорее нашелся, что делать и как поступить. А тут… приглашение к помещику?!. Я не знал, как ответить, Мазаев же, к моему большому недоумению, спокойно и с достоинством принял приглашение.

— Ты, конечно, пошутил? — спросил я Мазаева с робкой надеждой на то, что все это какое-то недоразумение.

— Нет, не шучу, — твердо сказал Маташ. — Идти нам надо хотя бы потому, что мы пришли сюда первыми. Первыми из всей Красной Армии. Пришли с самыми добрыми и высокими намерениями. Понимаешь?

Это я хорошо понимаю. И позови к себе в гости рабочий — пойду, пригласи крестьянин — тоже не откажусь. Но ведь приглашает… помещик, явный враг… Мы, комсомольцы тридцатых годов, любили подчеркивать, что видели помещиков и полицейских только в книжках на картинках. Гордились этим. А тут — черт знает что. Вчера в двух местечках самому пришлось обезоруживать полицейские участки, а сегодня вот должен идти к помещику… с визитом вежливости.

Все это я высказал Мазаеву, высказал с запалом, боясь, что он остановит меня. Но Маташ слушал, как всегда, спокойно, не перебивая.

— Да, должен идти, если дорожишь честью своей армии, — сказал он. — Если убежден в правоте того дела, которому мы служим. А нет — оставайся: пойду один.

Я знал, что это не пустые слова. Мазаев в самом деле пойдет один.

— Зачем нам этот сверхвежливый пан? — горячо отговаривал я командира роты.

Тот взглянул на меня каким-то особенным взглядом, который будто говорил: «Ну как ты, политработник, не можешь понять таких простых вещей?» Я призадумался: «Допустим, мы не пойдем к помещику. Как он это воспримет? Отказ, конечно же, сильно заденет его ясновельможную спесь, даст лишний повод думать о нас черт знает что, разумеется, не о нас с Мазаевым — обо всей Красной Армии. Может, командир роты и в самом деле прав? Да, пожалуй, прав. В его соображениях, кажется, больше здравого смысла…»

— Ну что ж, раз так, пойдем, — сказал я.

…Молодой хозяин поместья, улыбчивый и симпатичный с виду, ждал нас у входа в дом.

— Благодарю вас, господа офицеры, за любезное согласие навестить меня, — сказал он на чистейшем русском языке, церемонно раскланиваясь. — Заранее приношу тысячи извинений за то, что осмелился отвлечь вас от важных дел.

Мазаев в свою очередь поблагодарил молодого хозяина за гостеприимство, притом почти в таких же изысканных выражениях и с таким достоинством, что я прямо-таки удивился: откуда все это у него, человека прямого и порой даже резкого, взялось, будто до этого наш ротный только тем и занимался, что наносил визиты знатным господам?

— Прошу вас, господа офицеры, — хозяин широким жестом пригласил нас в дом.

Все двери были открыты настежь. Мы шли по коридорам и переходам, как по незнакомому лесу, куда-то в глубину дома. В начале нашего пути были заметны следы поспешных сборов: в коридорах попадались большие дорожные чемоданы, на стенах кое-где остались светлые прямоугольные пятна, где, как не трудно было догадаться, до недавних пор висели картины, в двух или трех местах мы заметили массивные позолоченные рамы, а полотна были неровно вырезаны.

— Не удивляйтесь, господа, — поспешил пояснить хозяин, — это отец мой вчера покинул имение, уехал в Румынию и взял с собой наиболее прилежных слуг. А без них мы, как видите, не успели навести порядок в доме.

На другой половине дома все осталось на месте: полы застланы мягкими коврами, на стенах — не прямоугольные пятна, а настоящие картины, в углах — чучела зверей и птиц. «Как в лучших домах Филадельфии», — всплыла в памяти где-то вычитанная или услышанная фраза.

Наконец, мы подошли к массивной дубовой двери, откуда-то тенью выплыл все тот же лакей, распахнул ее перед нами.

Мы оказались в просторной, правда, несколько сумрачной комнате, видимо, оттого, что окна были завешаны тяжелыми шторами из темного бархата.