Прощальное эхо

— Ты не имел права вмешивать в собственные проблемы ни меня, ни свою дочь, — продолжала она, чувствуя, как там, внутри ее, клокочет тяжелыми пузырями ярость, как борщ в кастрюле. — Я-то ладно, я теоретически в любой момент могу свалить! Но ей деваться некуда, она уже есть!.. Ты пойми, что это не соседская девочка Дусечка! Кроме тебя, твою Настю некому любить, у нее нет другого папы, а мамы нет вообще никакой! Я даже и не мачеха, а так, пришей кобыле хвост! Она, в сущности, сиротка, бедняжка!

— Ну все, хватит! — Андрей снова встал из кресла и, не глядя, рукой отодвинул Наташу в сторону. — Дамские истерики будем устраивать потом. Сейчас нужно заниматься ребенком.

Ладонь его была горячей и твердой, движения быстрыми и красивыми. Она вдруг впервые подумала, что он похож на молодого, поджарого, сильного волка. И даже эта его обаятельная и чуть-чуть виноватая улыбка с опускающимися книзу уголками губ всегда была отчасти усмешкой волчонка, обнажающего клыки. А еще она поняла, что завтра уже ничего этого для нее не будет, что она все сама себе испортила, нагло и бесцеремонно перейдя границы дозволенного. И что делать это было в общем-то незачем, что наговорила она кучу обидных вещей, что не имела никакого права соваться в его личную жизнь, что это все — конец… Злость и обида, только что заставлявшие ее кричать и размахивать руками, как балаганный Петрушка, вдруг куда-то пропали, уступив место ледяному отчаянию. Она почувствовала, что не может больше произнести ни слова, или, может быть, только одно, последнее?

— Прости, — тихо прошептала Наташа. Но Андрей уже вышел в коридор и, похоже, ее не услышал.

* * *

Хотя с тех пор прошло уже больше двух недель, Андрей так и не смог ничего забыть. Он помнил все до мелочей. И темную морщинку на ее колготках под коленкой, и пальцы, нервно и яростно теребящие край голубого джемпера. Джемпер почему-то казался воздушным и мягким, как облако, а сама она — колючей, жесткой, незнакомой. Самое странное, что с этими беспорядочно разбросанными по плечам волосами, с глазами, от волнения и отчаяния ставшими диковатыми, с крупными передними зубами, смешно торчащими вперед, его официальная жена Наталья Потемкина показалась ему красивой! Он никогда не подозревал в ней такого темперамента и вообще считал, что кровь течет в ее жилах спокойно и медленно. Нет, он предполагал, что, вполне возможно, в ее жизни тоже были какие-то нервные срывы, трагедии, истерики, но наверняка их проявление ограничивалось судорожным комканием носового платка. Незаметной медсестричке Наташе с ее коричневыми глазками-вишнями, узеньким личиком и тихим голосом, ей-Богу, следовало родиться в девятнадцатом веке. Прогуливаться в белоснежном платье по зеленой роще, любоваться на закатную солнечную дорожку, дрожащую на глади реки, заполнять альбом стихами и покорно ждать замужества. Честно говоря, она просто была ему удобна. Вот он и остановил на ней свой выбор. Тем более девочка нуждалась в жилплощади и прописке…

Он никогда не допускал ее в свою личную жизнь даже в мыслях. И поэтому, когда она, подобно фурии, влетела в гостиную с какими-то требованиями и обвинениями, ему поначалу захотелось просто взять ее за шкирку, как нашкодившего щенка, и вышвырнуть вон. Никто не смел касаться его Оксаны, никто не смел ее порицать. Даже он сам… А тут неизвестно откуда взявшаяся пигалица с перекошенным от злобы ртом и коленками, о которые, кажется, можно уколоться! Прошло минуты три, прежде чем он вдруг понял, что Наташка никого не ругает, кроме него самого, что она просто хлещет его по щекам, как человека, потерявшего сознание. Он падал в обморок один раз в жизни, когда их на первом курсе повели в анатомичку, и тогда его тоже шлепали по лицу, приводя в чувство. Андрею хватило этого раза, чтобы понять: пощечина, целебная ли, оскорбительная ли, вызывает абсолютно одинаковую реакцию. Человек, выдирающийся из темной, глухой обморочной ямы, чувствует только обиду, ярость и недоумение. Но это и помогает ему прийти в себя! Только вот благодарности к спасителю он не испытывает… Тогда, вскочив с кресла, он просто отодвинул ее рукой и ушел в спальню.

К счастью, у Настеньки оказалась неопасная вирусная инфекция. Через три дня она уже снова весело гугукала, смешно разевая беззубый ротик. Зато с Наташкой случилось что-то непонятное. Она погасла мгновенно и безнадежно, как лампочка, в которой от слишком сильного напряжения перегорела вольфрамовая спиралька. Сколько Андрей ни пытался ее расшевелить, вывести на разговор, все было без толку. Она или отвечала вежливо и кратко, или отмалчивалась, или просто ограничивалась равнодушным: «Да, конечно, Андрей, вы правы». Теперь это «вы», раньше казавшееся если не единственно возможным, то, по крайней мере, удобным, раздражало его бесконечно. Но «ты», пусть даже в контексте «ты — самовлюбленный, жалкий тип», больше от нее он не слышал.