Простодушное чтение

Сергей Шаргунов. Ура!// «Новый мир», 2002, № 6

Вот текст, изначально претендовавший на выполнение функций эстетического и идеологического манифеста нового литературного поколения. Повесть «Ура!» состоит из небольших главок, в которых автор «исповедуется», формулируя основы, так сказать, новой морали и эстетики.

То есть – по всем признакам явление «молодежной прозы».

(Не путать с исповедальной прозой, которая предполагает наличие индивидуальности, – в «молодежной» прозе наличие авторской индивидуальности только декларировалось, упор там делается на ретрансляции «поколенческого».)

Предполагается, что образ героя-повествователя персонифицирует мироощущение и идеологию нового поколения; так сказать, представительствует от неумолимо надвигающегося на нас будущего.

Возможность оценить человеческий уровень персонифицированного здесь предоставляется нам в первых же абзацах повести. Герой начинает исповедь с самого сокровенного, заветного. С любви. Ему, герою, который очень «юн», но предельно нагружен «взрослым опытом», обрыдли зрелые женщины, надоели каждую ночь новые «мятые тела», – он затосковал по «юной любви»:

...

«… я ищу хорошей пронзительной любви… ей всего четырнадцать, Лене. „Модельная внешность“, – как говорят, чавкая этим определением. Точеная, с уже пружинистой грудью, с огромной усмешкой серых глаз, и с тонкими скулами, и крупным ярким пузырем губ».

Вот они, параметры «хорошей пронзительной любви», запомни, читатель: точеная фигурка, пружинистая грудь, яркий пузырь губ и так далее (если забудешь, включи телевизор, увидишь в рекламном клипе). Это, так сказать, светлая, радостная любовь. А нерадостная, не светлая – когда параметры не те:

...

«Раньше у меня была мучительная любовь к задастой Алисе».

То есть с «любовью» в тексте все очень просто. Главное – не грузить себя посторонним.

Но не будем обижать автора, есть там, в любви к точеной пружинистой Лене, и духовное, возвышенное:

...

«Дело в том, что она еще девственница».

Так и написано: «еще». Действительно… в четырнадцать-то лет… с ума сойти можно…

Только не подумайте, что это «еще» случайно вырвалось у автора. Тут – концептуально-идеологическое. Действительность, или то, что герой-повествователь описывает нам в качестве таковой, отвратна, патологична – состоит из пидоров, наркоманов, безногих сексуально озабоченных девиц, похотливых теток; стелется под потолком всяких ОГИшных заведений табачный дым, пахнет развратом, марихуаной, сидящие за столиками патлатые гуманитарии-разночинцы безостановочно пьют пиво, «несвежие волосы свисают в кружки…», и никто даже не подозревает, как замечательно быть здоровым, трудолюбивым, патриотичным, есть простую еду, носить простую одежду, сливаться с природой и тосковать по «юной любви». И, соответственно, автор-повествователь послан в этот мир – открыть глаза людям на «красоту положительного», стать очистительным громом-молнией, провозгласить свое «Ура!». Тут я должен сразу объяснить, что это значит в повести. Цитирую:

...

«Происхождение „ура!“ – тюркское. Переводится: „Бей!“. Это „ура!“ меня с детства занимало. Яростное как фонтан крови. В этом слове – внезапность. Короткое, трехбуквенное. Все же захватчики принесли нам простор и поэзию. Мистика простоты. Заряд энергии».

Можно сказать, что весь текст Шаргунова – сплошное «ура!».

Автор темпераментно перечисляет, что он любит и что не любит.

Не любит «тупорылых богачей», «жующие морды», задастую Алину, наркоманов, гомосексуалистов, курильщиков, любителей пива, гуманитариев (и отдельно – гуманитариев-разночинцев), средний класс, ментов (хотя иногда любит), московских диджеев, жвачку и т. д.

Любит бег и морозный воздух, здоровье, белую рассыпчатую картошку с соленьями, «юную любовь», черникумалину, простого мужика, понятные «народу» попсовые песенки, рукавицы, шерстяные носки, необывательский секс, людей в униформе, рыбу любит, но «не вареную» (и это тоже концептуально – «хладнокровная, полная речных бликов подводных, у нее суть водяная… Вываренная, приобретает особую заумь») и т. д. Любит кричать «Ура!» всему и всем.