Простодушное чтение

Откуда такие силы, такая человеческая щедрость в женщине, только и порхавшей дотоле стрекозой на вечном празднике жизни? Можно отмахнуться от этого вопроса словами: от природы. Ну а природа такая откуда? Я понимаю, что на подобные вопросы ответить, наверно, вообще невозможно. Но поразмышлять можно. Во всяком случае, книга Яковенко провоцирует. Возможно, загадка человеческой несокрушимости Агнессы в том, что ее связи, скрепы, соединяющие с жизнью, изначально были естественными, здоровыми: она любила мужа, любила приемную дочь, любила просто жизнь. В ней как бы инстинктивно жило знание того, что дар счастливой жизни, дар радости, здоровья, красоты – есть ценность сама по себе. Ценность, которой надо дорожить, которую надо оберегать. Вот этот опыт нормальной жизни и наделил ее в свою очередь крепостью и устойчивостью. И может быть, продолжим дальше, как раз красота, внутренняя свобода, умение позволить себе жить, то есть, грубо говоря, быть красивым, здоровым и богатым, и при этом не мучиться ежеминутно сознанием преступности своей жизни, а отдаваться ей целиком, и закаляет человека. Может быть, потому так и притягательна для всех нас красота, здоровье, радость, что в них явлена некая форма высшей нормальности человека. Для нас привычнее считать, что душу закаляет и очищает страдание, усилие преодоления, но, может быть, опыт здоровой и счастливой жизни выпрямляет и закаляет человека. А может быть, даже и вернее, и быстрее, и надежнее?

Воспоминания Агнессы Мироновой естественно встают в ряд с воспоминаниями Евгении Гинзбург (очень любимыми ею), Ольги Слиозберг, авторов мемориальской серии коллективных сборников «Театр ГУЛАГа» и «Женщины в лагере». Мы уже можем говорить о существовании целой лагерной литературы, написанной женщинами, и о некоторых ее специфических особенностях. Это отдельная тема, здесь не место говорить о ней подробно – только одно впечатление. Женщины в своих воспоминаниях иногда кажутся в чем-то мудрее мужчин. При том, что в их воспоминаниях больше внимания к быту, к частностям, им, как это ни странно, бывает легче выйти к проблемам бытийным. Может, это оттого, что женщина вообще стоит ближе к природе. Но и среди женских воспоминаний о лагере рассказы Мироновой стоят немного особняком. Агнессе, в отличие, скажем, от Ольги Слиозберг, не пришлось переживать тяжелого внутреннего кризиса, связанного с крахом иллюзий и трудным обретением новых внутренних опор. Природа той силы, что загнала ее в лагерь, становится ясна Агнессе при первом прикосновении, потому что критерием оценки у нее всегда являлся все тот же инстинкт живой жизни. Может, потому она вообще не знает рефлексии, потому ее выводы просты и очевидны. Во всяком случае, она не знала долгих и мучительных размышлений чистых и искренних людей, пытавшихся уговорить себя на понимание и на приятие действительности. Она никогда бы не написала слов, которые оставил в своем дневнике ее третий муж, бывший генерал, затем крупный киноработник, разведчик Михаил Давыдович Король:

...

«Благословен день моего ареста как начало очищения и подготовки к новой жизни, благословляю свои одиннадцать лет тюрем и лагерей – как начало моего возрождения, без этих испытаний я бы прожил свою жизнь с душевной мутью, в тумане, с неясными мыслями и ошибочными заповедями!»

Путь к сущему в жизни у самой Агнессы был более прям, короток и, главное, естественен. Она инстинктивно знала, что вокруг идет тотальная бандитская разборка. Она способна сокрушаться по судьбам умирающих от голода карагандинцев или истреблению в Киеве неповинной, как она почувствовала с самого начала, украинской интеллигенции, но террор в своей среде она воспринимает почти как некую данность, как неизбежное условие существования этих людей. Для того чтобы понять происходящее в Кремле, ей не нужны долгие размышления и бессонные ночи. Разумеется, ни Агнесса, ни даже муж ее не знали до конца очень много. Но этого знания Агнессе и не нужно было, никаких иллюзий по поводу тогдашних вождей у нее не было и быть не могло изначально – она их видела:

...