Простодушное чтение

И если быть точным, следует сказать, что это стихи о самой природе любви. Но сказать так – ничего не сказать.

И все-таки попробуем.

Это стихотворение про вступление в «райский ад» любви, обогащенной (отягощенной) новой ее формой: любовной перепиской по e-mail. Эмоциональный накал такой переписки невозможно сравнить с тональностью обычной, относительно неторопливой, почтово-бумажной. Хотя бы потому, что переписка по e-mail не терпит пауз, она провоцирует на немедленный ответ. То есть ограничивает возможности сосредотачиваться, выбирать момент душевного расположения для писания письма. Письменное сообщение синхронизировано с реальной жизнью вашего чувства. И, соответственно, переписка эта не терпит приблизительности («Слово, единственное, как электронный адрес: / Ошибся буковкой – не дождешься письма…» – из книги «Вездесь»). В переписке по e-mail обнажаются все неписаные законы любовной переписки, в которой каждое письмо – вопрошание и ответ на вопрос: «ты еще любишь? ты еще здесь?». И здесь не соврешь, даже если очень захочешь. Про «соврешь» – очень важно, потому как в переписке этой присутствуют (всегда) два слоя неправды: одна – полуосознанная, простодушно-лукавая, для адресата, в которой каждый из пишущих выстраивает свою версию любви. Ну а вторая неправда – бессознательная (и потому сокрушительная) – это когда пишущий обманывает сам себя. Но себя обмануть легче, чем адресата, для которого накал заочного диалога делает внятным все обмолвки, несостыковки и противоречия, умолчания, паузы, сбои дыхания, а невольные проговорки всегда красноречивее и убедительнее деклараций.

И весь этот «райский ад» помещается Павловой в почтовый ящик, который (ящик) никогда не безмолвствует, даже выдавая сообщение «Здравствуйте NN! Для Вас нет новых писем». Это ведь тоже послание, только с уже минусовым содержанием.

Вот таков он – «рай с милым в шалаше» («С милым рай в почтовом ящике») в поэтическом мире Веры Павловой.

Ну а если мы обратимся уже к художественной манере поэта, то перед нами характернейший для автора способ обработки языкового клише, один из, так сказать, фирменных знаков ее поэтики.

Можно привести еще один пример – употребление в этом цикле словосочетания «райский сад». Здесь Павловой достаточно было убрать только одну букву «с», чтобы восстановить лежащую внутри оппозицию, дать свою формулу любви, где рай представлен как абсолютная развернутость бытия (радость бытия по эту сторону любви), а ад не просто отсутствие любви (смерть), но жизнь по ту сторону любви (по ту сторону смерти). С ее болью и жутью. «Райский ад Амура», или просто «райский ад» любви.

Голуби в процитированном стихотворении взяты Павловой, разумеется, из того же китчевого набора атрибутов любви. Но только у нее голуби – почтовые. Они крутят собственную любовь на стороне, оставляя ваш почтовый ящик пустым. Голуби здесь как Вестники Не-Любви. Антиголуби по отношению к голубкам из жеманно-чувствительного романса. Павлова, используя традиционное наполнение этого образа, устанавливает поэтическую дистанцию с нормативным восприятием образа. В дистанции этой – холодноватая ирония (самоирония): «все никак не нацелуются».

И еще одно клише: «молчанье – золото». Да, конечно. Золото. Только какое? Из всех возможных его признаков Павлова берет только цвет – «предзакатное, медовое». И, не меняя торжественной элегической интонации, употребляет «предзакатное» как синоним слову «предсмертное». Здесь необыкновенно выразителен ряд: сначала стоит «предзакатное», потом – «медовое». В последовательности этой и горечь, и ирония, и – душевное мужество.

«Золото» мелькает в подборке еще раз, и точно так же, сохраняя торжественную красоту оборота («золото чаш венчальных»), оно – знак горечи:

Научиться смотреть мимо.

Научиться прощаться первой.

Одиночество нерастворимо

ни слезой, ни слюной, ни спермой.

И на золоте чаш венчальных,

и в бумажных стаканчиках блядок

искушенный взгляд замечает

одиночества горький осадок.

Можно было бы сказать, что ориентация на традиционную элегичность интонации в этих строках подчеркивает зияние между привычным употреблением образа и его наполнением. Но слово «зияние» я бы использовал здесь с оговорками: проживание традиционных форм поэтического языка (любых – от «высокого стиля» до китча) у Павловой сложнее. Многомерней. Как, например, в ставшем вдруг знаменитым, постоянно цитируемым двустишии:

И слово «хуй» на стенке лифта

перечитала восемь раз.

(«Подражание Ахматовой»)