Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности

Вторым конструктом, существенным для характеристики смысловой сферы личности, является общий уровень осмысленности жизни. Осмысленность жизни можно рассматривать как энергетическую характеристику смысловой сферы, количественную меру степени и устойчивости направленности жизнедеятельности субъекта на какой-то смысл. Действительно, наполненность жизни субъекта каким-либо устойчивым смыслом феноменологически проявляется, в частности, в стеничности, энергии, жизнестойкости, а отсутствие смысла выражается в депрессии, легкой подверженности психическим и соматическим заболеваниям и аддикциям. Наркологам хорошо известно, что одним из наиболее значимых для прогноза успеха излечения от алкоголизма и наркомании факторов является наличие какого-либо смысла вне аддиктивного круга. Виктор Франкл (1990; 1997) блестяще описал в своих книгах то, как наличие или отсутствие у людей смысла влияло на их шансы выжить в концлагере. Другой пример, который он приводит, касается его опыта работы до войны в кризисном стационаре, пациенты которого были госпитализированы после неудачных суицидальных попыток. Франклу нередко приходилось определять, можно ли выписывать того или иного пациента без риска, что он вновь повторит попытку суицида. «Вообразите себе ту громадную ответственность, – пишет Франкл, – которая ложилась на мои плечи – за несколько минут я должен был принять решение, находится ли этот человек еще во власти стремления, готовности к самоубийству или нет. Я просил сестру привести ко мне пациента и, глядя в его историю болезни, я спрашивал: “Вы знаете, что попали сюда потому, что пытались совершить самоубийство?” Ответ был: “Конечно, знаю. Да.” Я спрашивал: “А как сейчас? Есть ли у Вас сейчас подобные желания, импульсы? По-прежнему ли Вы хотите совершить самоубийство?” И любой пациент в этой ситуации отвечал: “Нет, больше не собираюсь”. Ведь он или действительно утратил свое желание самоубийства или же, если оно не исчезло, он хотел выйти на свободу, чтобы его успешно реализовать. После этого я спрашивал: “А почему?” И, бывало, пациент в ответ опускал глаза, некоторое время молчал, беспокойно ерзая на стуле и в конце концов отвечал: “Нет, честное слово, у меня больше нет намерений покончить с собой, вы можете меня выписывать”. Таких пациентов мы никогда не выписывали, поскольку в этом случае сохранялся явный риск повторения попытки самоубийства. Другие пациенты, когда я спрашивал, есть ли у них по-прежнему мысль совершить самоубийство, отвечали: “Нет, вовсе нет”. – “Почему?” – “О, доктор, Вы обещали, что Вы меня полностью вылечите и у меня начнется опять нормальная жизнь, какая была у меня до моего заболевания”. Или: “Доктор, Вы же знаете, что я христианин, я осознал, какой тяжелый грех – лишить самого себя жизни”. Или: “Доктор, у меня есть важная работа, которую мне надо завершить”. Или: “Я должен заботиться о семье”. В любом случае были доводы, аргументы, говорящие против того, чтобы покончить с собой. Другими словами, во всех этих случаях появлялся определенный смысл, смысл жизни, который пробивался и прорастал через это депрессивное состояние. Это самое главное – есть ли аргументы, есть ли то, ради чего сохранять свою жизнь, отказаться от попыток самоубийства» (1999, с. 80).