Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности

Завершая наш анализ проблемы соотношения значения и смысла, резюмируем основное содержание изложенного выше. Критический анализ позволил нам утверждать, что значение и смысл в психологии не могут быть противопоставлены в виде бинарной оппозиции, более того, между ними нельзя провести априорной границы. Языковое значение слова или текста предстает как системное качество его смысла, причем определить границы значения можно лишь применительно к конкретной ситуации общения и понимания, которая и конституирует значение как психологическую реальность. Вне этой ситуации значения просто не существует. По той же причине языковое значение не может, строго говоря, рассматриваться и как образующая сознания (Леонтьев А.Н., 1977), хотя этот вывод было бы опрометчиво распространять на другие виды значений, в частности на предметные. Вместе с тем значение выступает как инструмент диалога сознаний, как то, что не принадлежит самому сознанию, но способно перебросить мост между двумя разными сознаниями и обеспечить (в пределах, определяемых общностью контекстов групповой принадлежности собеседников) их взаимопонимание.

Осталось ответить на принципиальный вопрос: только ли через посредство значений возможно взаимопонимание? Ответ зависит от трактовки понимания: если отождествлять его с однозначным декодированием кодифированного сообщения, то, по всей видимости, ответ будет положительным. Однако трактовать понимание можно не в узко-информационном, а в деятельностном ключе. Так, А.А.Леонтьев (1997, с. 157) указывает, что понимание текста на смысловых уровнях – это ориентировка, которая обслуживает деятельность, выходящую за пределы взаимодействия с текстом; так, например, получив письмо и поняв его, я могу предпринять действия, не связанные с текстом письма. Можно развить эту мысль далее: понимание можно считать адекватным, если из него сделаны правильные в прагматическом отношении выводы. Так, читая инструкцию к техническому устройству на полузнакомом иностранном языке, я понимаю ее (в смысле декодирования) лишь частично; прагматическое же понимание зависит от того, достаточно ли этого частичного понимания для правильного выполнения необходимых действий, чтобы устройство заработало. Невербально общаясь с другим человеком, я могу совсем не понимать его, могу «читать его, словно книгу», а могу ориентироваться на общий размытый смысловой образ его намерений, но при этом строить свое поведение по отношению к нему в целом достаточно адекватно, то есть так, что нам удается достичь эмоционально позитивного и обоюдно удовлетворительного контакта. Таким образом, если исходить из второй трактовки понимания, оно может быть достаточно успешным и при заведомо неполной передаче смысла через значения и даже вовсе без них. М.И.Кнебель и А.Р.Лурия (1971) обращают внимание на «внеязыковые коды», которые служат преимущественно для передачи смыслов, подобно тому, как лексические и синтаксические коды служат для передачи значений. Е.И.Фейгенберг и А.Г.Асмолов (1989), напротив, считают неадекватным само понятие о коде, словаре, дискретном алфавите невербальной коммуникации. «Сложности, возникающие при воплощении симультанных динамических смысловых систем личности в дискретных равнодушных значениях, выразительно описанные Выготским, все особенности природы мотивационно-смысловых образований личности предрешают неудачу поиска дискретных формализованных “словарей” жестов и телодвижений» ( Фейгенберг, Асмолов, 1989, с. 65).

Субстратом, через который передаются смыслы, в этом случае могут выступать образы. Целостную концепцию речевой коммуникации и взаимопонимания посредством не столько значений, сколько более целостных и менее формализуемых единиц – языковых образов – построил в своей недавней монографии Б.М.Гаспаров (1996). Языковые образы отличаются и от значений, к которым этот автор относится, как и мы, скептически, и от смыслов. Смысл как результат понимания любого языкового выражения Б.М.Гаспаров характеризует как открытый, никогда не получающий полной завершенности продукт духовной деятельности. «Говорящий субъект потенциально вкладывает в процесс осмысления весь свой опыт, все имеющиеся у него знания, ассоциативные способности, эмоциональные реакции; осмыслить некоторое сообщение, свое собственное или чужое, – значит вложить в него (с той или иной степенью интенсивности) свой духовный мир» ( Гаспаров, 1996, с. 260–261).