Путь к Имени, или Мальвина-Евфросиния

Больной был в тяжелом забытьи, но еще, несомненно, жив. Стоящие вокруг него ловили его напряженное дыхание. Забытье больного изобиловало кошмарами, которые можно было видеть: отражаясь от воспаленного мозга, они ползли по стенам, как кинокадры. Их содержание было почти неотличимо от настоящих фильмов последних лет: на стенах стреляли, падали, нажимали ядерную кнопку, обнажались, гримасничали, насиловали, насылали порчу, корчились в судорогах, плакали. Время от времени кто-нибудь из обступивших постель оглядывался на стены и горестно качал головой. Другие молча указывали ему на больного: жив, дышит, значит, все еще может быть исправлено. Сколько раз такое уже случалось: на волосок от гибели, он начинал с удивительной, прямо-таки неправдоподобной силой бороться за свою жизнь. И вскоре выздоравливал, а потом стремительными темпами наверстывал упущенное. Пока он жив, в любом случае остается надежда на благоприятный исход.

Этот больной был особенно дорог всему кругу собравшихся, шуршащих, как крыльями, рукавами накрахмаленных белоснежных халатов. С ним постоянно случалось что-то опасное, да и немудрено — он совершенно не берег себя. Пил воду из холерных болот, гулял по лесам, кишащим энцефалитными клещами, в степи ел мясо сдохшего от чумы верблюда, а в Чернобыле пересыпал горстями радиоактивную пыль. Все это казалось какой-то странной небрежностью с его стороны, детской забавой, хотя больной уже достиг вполне зрелого возраста. Он был высокого роста, широкоплеч и с окладистой русой бородой, но в нем тем не менее оставалось нечто от ребенка. Частенько его подставляли так называемые друзья, завидовавшие его могучей природе и цельности натуры. Но глядя издали на опасность, к которой подвели своего «сердечного друга», они заражались и повреждались сами, хотя и блюли безопасное расстояние. Для них оно оказывалось опасным из-за отсутствия иммунитета. И вот тогда уже все зависело от того, справится ли главный больной: только его несокрушимый организм мог переварить в себе полученную отраву и создать сыворотку, без которой слабосильным «друзьям» грозила неминучая смерть. Им вводили эту сыворотку, они с трудом выздоравливали, и через какое-то время все начиналось сначала. Но теперь эта история могла кончиться иначе, чего и боялись собравшиеся. До сих пор больной всегда справлялся, но вдруг...

Издали послышались легкие множественные шаги, и в распахнувшуюся дверь стали заходить люди в удивительных старинных одеждах: в царских коронах и мантиях, украшенных драгоценными камнями, в шитых золотом облачениях священнослужителей, в скромных черных рясках и бедных рубищах, а иные в белых рубашках, причудливо украшенных ярко-красным узором. Это была кровь, но не засохшая бурая, а как будто свежая, с блеском переливающаяся на свету. Вошедшие принесли с собой разные, не перебивающие друг друга запахи: росную свежесть, сладкий фимиам сухой курящейся смолы, царские ароматы духов и благовоний. А от иных веяло земляникой, сосновой стружкой, свежим, только что выпавшим снежком или ласкающей сквозной легкостью, разлитой в весеннем ветре.

На выразительных лицах вошедших был написан один и тот же тревожный вопрос; что, как больной? Стоящие возле постели обменялись с ними взглядами, кивнули на стены, по которым ползли мучившие больного кошмары. Никто не сказал ни слова, но те и другие как будто говорили друг с другом. Всем было ясно, что больной плох, однако не все еще потеряно — можно надеяться, отрава и на этот раз сгорит в очистительном кипении его крови. В организме больного еще есть здоровые, незараженные клетки, с которых должно начаться выздоровление. Так бывало и прежде: они начинали бурно действовать и спасали весь организм. Главная же опасность заключалась в том, что на пике болезненного процесса здоровые клетки тоже подвергаются риску заражения. И если в какой-то момент все они, вплоть до последней, окажутся отравлены — тогда конец всему...