Путь улана. Воспоминания польского офицера. 1916-1918

Вы мечтали принести империи славу, мечтали о сильной России. Я помню, как однажды в училище ты сказал: «После этой войны Россия станет самым крупным, самым богатым, самым сильным государством в мире». Это была ваша мечта. В то время вы испытывали радость и счастье. Ради реализации своей мечты вы прошли через ужасы войны. Революция положила конец вашей мечте. Почему? Да потому, что чья-то мечта созрела для воплощения в жизнь. И уже на пороге следующее испытание. Если ты не придумаешь для себя новую мечту, как эти солдаты, ты не будешь счастлив.

Алекс снял фуражку, вытащил из нее серый носовой платок и вытер пот с лица. Ему было всего двадцать восемь лет, а у него уже было много седых волос.

– Другая мечта? Это не так просто. Положим, я соглашусь с твоей теорией, но ведь моя прежняя мечта так и не осуществилась.

Какое-то время мы шли молча.

– Какие вы все-таки счастливые парни, – прервал Алекс молчание. – У вас есть ваша Польша, и все вы мечтаете о ней.

Я помолчал, обдумывая ответ.

– Эта мечта в моем сердце, но не в сознании, нет. Я не могу этого объяснить. Возможно, я чудак и обладаю иммунитетом против патриотизма. В то же время я уважаю патриотические чувства других и иногда сам испытываю их. Но не могу сказать, что мечтаю, чтобы моя страна стала могущественнее и богаче другой страны. В конце концов, все страны похожи между собой и все должны развиваться и процветать. Моя мечта – движется от холма к холму, от долины к долине, от реки к реке. А затем я задаюсь вопросом, а что там дальше, за горизонтом? И эта мысль на какое-то время становится моей мечтой. Моя мечта мерить шагами поля, леса, берега рек и морей, а мое испытание в том, что я, вероятно, никогда не смогу остановиться и сказать: «Это мое. Это для меня. Это самое лучшее». Даже если мне захочется так сказать.

– Точно как Вечный жид[28], да, отец? – рассмеялся Алекс. – Где же твои пейсы?

Только я поднял руку, чтобы отвесить ему оплеуху, как Алекс бросился бежать. Я за ним. Он бегал быстрее, и вскоре я перешел на ходьбу. Вдруг Алекс остановился и указал на старика, который стоял на дороге лицом к солнцу, читал молитву и осенял грудь крестом быстрыми движениями правой руки. Высокий, широкоплечий старик в поношенных темно-серых штанах и домотканой рубахе без пояса, с длинными седыми волосами и пышной окладистой бородой… и босиком.

– Взгляни на него. Лев Толстой собственной персоной, – сказал Алекс.

Действительно, старик вполне мог исполнять роль графа Толстого. Мы подошли поближе. Старик повернулся, опять перекрестился и, сверкнув белозубой улыбкой, проговорил:

– Как ваше здоровье, братья? Откуда и куда идете? Как насчет стакана чаю и остального, что Бог создает для удовлетворения наших желудков?

Мы невольно заулыбались.

– Отлично. У нас есть чай. А как насчет сахара? – спросил я и тут же быстро добавил: – Мы можем заплатить. – Сахар в то время был роскошью.

Старик нахмурился:

– Тьфу! Сахар! Кому нужен этот сахар? Дьявольское изобретение. Твердое, белое, вредное для здоровья вещество. А вот мед, братья, мягкое, золотистое, нежное чудо. Я угощу вас чаем с медом. Без всяких посредников. Прямо от Бога ко мне, да, братья, прямиком от Бога. Взгляните на мои склады. – И, смеясь, он указал на три улья справа от дороги. – Пошли ко мне, братья.

Продолжая свой разговор, старик завел нас в домик стрелочника, состоявший из одной большой комнаты и маленькой кухоньки. Я решил, что старик спит за огромной печью, возвышавшейся в центре комнаты. Мы сели за стол, и старик поинтересовался, кто же мы такие и куда держим путь.

– Солдаты, кавалеристы, идем домой в Одессу.

Старик налил чай, выставил на стол мед, варенье и хлеб, который он испек накануне. Мы с удовольствием пили чай с медом и слушали его не прекращающуюся ни на минуту болтовню. Он говорил глубоким басом, и улыбка не сходила с его лица.

Когда он смеялся, то морщил нос и пушистые светлые брови каким-то удивительным образом наползали на глаза. В этот момент на его лице появлялось озорное, хитроватое выражение. Когда он делался серьезен, что случалось не часто, его лицо походило на лик святых со старых икон.

Он был вдовцом и жил в полном одиночестве. Дети разъехались по миру, и, не считая пары котов и собак и нескольких воробьев, свободно летающих по комнате и оставляющих явные, совсем непоэтичные, следы своего присутствия, рядом с ним не было ни одной живой души. Но он чувствовал себя счастливым. У него было все необходимое.

– Кто тут только не проходил! Красные, зеленые, белые, – рассказывал старик. – Никто у меня ничего не отобрал. Правда, особо и нечего брать. Кроме того, людям нравится меня слушать, и пока они слушают, то забывают о том, что хотели что-то отнять. – И он захихикал, отпивая горячий чай из огромного блюдца.