Путь улана. Воспоминания польского офицера. 1916-1918

– Крестик надо носить не снаружи, а внутри, – шептал солдат, – близко к сердцу. – И он начал расстегивать пуговицы на ее платье.

– О боже, не надо! – вскрикнула девушка.

У комиссара лопнуло терпение. Он вскочил с места, бросился к старику, разливавшему чай, и спросил, как добраться до ближайшей деревни с телефоном. Старик объяснил, что до ближайшей деревни пятнадцать верст, а телефонные провода давно обрезаны.

– Но вы не волнуйтесь, – добавил он. – Все будет хорошо. Успокойтесь. Самое лучшее для вас сесть за стол, выпить пару чашек чаю и съесть гречишных оладий, как минимум шесть штук.

Юноша беспомощно огляделся, сел рядом с нами и сказал:

– Ладно, давайте ваши оладьи и чай.

Опять повисла тишина. И вдруг громко икнула вторая девушка. Все уставились на нее, и она поспешно налила чай в блюдце и стала делать судорожные глотки. Солдаты с аппетитом ели прямо из сковородки оладьи, поливая их топленым маслом. Время от времени они что-то нашептывали своим девушкам, и те краснели и громко смеялись. Солдаты непрерывно наполняли стаканы и пили за здоровье девушек, друг за друга, за каждого из присутствующих в комнате. Когда они подняли стаканы за монахинь, обе монахини отвернулись и злобно зашипели.

Девушек, похоже, поразило поведение монахинь. Они широко распахнутыми глазами смотрели на монахинь, словно прося совета или объяснения. За всю их недолгую жизнь к ним никто не проявлял столько внимания. Им объясняли, что нет большего греха, как целоваться с мужчиной. А теперь их целовали прямо на глазах их опекунов, которые оказались столь же беспомощны, как и они. Девушки не понимали, как им следует себя вести. Может, как христианским мученицам? Едва ли, поскольку они не так уж и страдали. А может, стоит ответить на нежности и погрузиться в омут неизведанного сладкого греха?

Остальные девушки пытались не смотреть на эту четверку, а может, притворялись, что ничего не видят и не слышат. Они сосредоточенно пили чай, скромно опустив глаза. Но всякий раз, когда солдаты целовали их подруг, стреляли в их сторону глазами. «Интересно, а что будет дальше?» – казалось, было написано на их лицах.

Комиссару все не сиделось на месте. Он опять вскочил и на цыпочках прокрался в угол, где сидели щуплый священник, его толстая жена и две монахини, уткнувшие носы в чашки с чаем. Круглолицая монахиня испуганно вскочила и поклонилась ему.

– Господь вознаградит вас, – гнусавым голосом произнесла она.

– Прекратите говорить ерунду, – с нотками отвращения в голосе перебил ее комиссар. – Я в последний раз объясняю вам, что воспользуюсь революционной властью, чтобы положить конец этому безобразию. – И, взглянув на солдат, продолжил шепотом. – И расстреляю двух этих бандитов, если вы не сможете убедить их… если вы их не остановите.

Толстая монахиня, не уверенная в том, кого она боится больше, пьяных солдат или тощего еврейского комиссара, не расстающегося с револьвером, преданно смотрела ему в лицо, быстро крестилась и ханжески шептала:

– Как прикажете, батюшка… как прикажете. Да хранит вас Господь Бог! Да хранит вас Пресвятая Дева Мария! Господь всемогущий, не оставь нас своей милостью!

Сморщившись, словно от физической боли, комиссар остановил ее словесный поток:

– Прекратите городить эту ерунду… Пожалуйста, остановитесь.

Алекс посмотрел на меня, выразительно подняв брови. Я в ответ поджал губы. Алекс встал и прошел в угол, где сидел священник. Все выжидающе смотрели на моего товарища.

– Я думаю, батюшка, – сказал Алекс, обращаясь к священнику, – что товарищ прав. Поговорите с ними, ведь вы умеете разговаривать с людьми. Объясните, что они должны доставить девушек, куда им приказали, а уже потом, когда выполнят приказ, могут делать, что им будет угодно… но только после выполнения приказа…

– Верно, абсолютно верно, – взволнованно прервал его комиссар. – Потом они могут делать что захотят. Как только выполним задание, пусть идут к чертовой матери. Мне все равно, что с ними будет потом. Идите и объясните им это. Ну давайте же, скорее… Я вам приказываю.

– Вы начальник, – прошептал священник, испуганно моргая, – да, теперь вы начальник. Страшные времена… Боже, какие страшные времена!

Старый худенький священник медленно встал и, еле-еле переставляя ноги и нервно потирая руки, подошел к солдатам и тихо произнес:

– Братья, позвольте слуге Божьему поговорить с вами.

Солдаты вскочили и схватили священника за руки.

– Говорите, батюшка, говорите. Только сначала сядьте, выпейте, а потом говорите. Нет ничего лучше дружеской беседы.

Священник опустился на скамейку и, чтобы не обидеть солдат, пригубил самогон.

– Ужасные времена, братья, – затянул он. – Страшные времена…

Солдаты слушали и кивали.