Путешествия во времени. История

«Люди, подобные нам, те, кто верит в физику, — сказал когда-то Эйнштейн, — знают, что различие между прошлым, настоящим и будущим не более чем иллюзия, хотя и весьма навязчивая». «Те, кто верит в физику», — мне, откровенно говоря, в этом чудится какая-то невеселая задумчивость. «В физике, — повторяет Фримен Дайсон, — деление пространства-времени на прошлое, настоящее и будущее иллюзорно». Эти формулировки отдают смирением, которое при цитировании иногда пропадает. Эйнштейн утешал сестру и сына после тяжелой утраты и, возможно, думал также о собственной не столь уж далекой неминуемой кончине. Дайсон выражал солидарность и родство с людьми прошлого и будущего: «Все они наши соседи по Вселенной». Мысли, конечно, красивые, но произносились и писались они не в качестве окончательных заявлений о природе реальности. Сам же Эйнштейн несколько раньше сказал: «Время и пространство — это способы, посредством которых мы мыслим, а не условия, в которых мы живем».

Есть что-то извращенное в ученом, который верит, что будущее уже свершилось — жестко зафиксировано и ничем не отличается от прошлого. Первая мотивация научной предприимчивости, первичная установка ученого состоит в том, чтобы получить некоторый контроль над нашим бешеным движением в неизвестное будущее. Для древних астрономов умение предсказать движение небесных тел означало победу и триумф; предсказать затмение означало лишить это событие ореола ужаса; медицинская наука столетиями работает над тем, чтобы уничтожить болезни и увеличить продолжительность жизни, которую фаталисты называют предначертанной заранее; первое практическое применение законов Ньютона к земной механике состояло в том, что пушкари учились рассчитывать параболические траектории ядер и, соответственно, стрелять точнее; физики ХХ века не только сумели изменить ход войны, но и задумались над тем, чтобы предсказывать земную погоду и даже управлять ею при помощи новых вычислительных машин. А почему нет? Мы сами — машины по распознаванию образов, и задача науки — формализовать наши интуитивные представления, провести расчеты в надежде не просто на понимание — а это пассивное, академическое удовольствие, — но на подчинение природы, насколько это возможно (хотя возможности ограниченны), нашей воле.

Вспомните идеальный разум, по Лапласу, его «демон», довольно обширный, чтобы вместить в себя все силы и координаты, а затем подвергнуть их анализу. «Для него не осталось бы ничего неопределенного, и будущее, как и прошлое, предстало бы перед его глазами». Именно так будущее становится неотличимым от прошлого. Том Стоппард присоединяется к параду философов, не без остроумия перефразируя это утверждение: «Если бы вы могли остановить каждый атом в его позиции и направлении и если бы ваш разум способен был вместить все действия, приостановленные таким образом, тогда, если бы вы были очень, очень сильны в алгебре, вы могли бы написать формулу для всего будущего; и хотя никто не может быть настолько умен, чтобы сделать это, формула, должно быть, все же существует, как если бы кто-то мог». Стоит, пожалуй, спросить — поскольку так много современных физиков по-прежнему верят во что-то подобное, — почему? Если никакой разум не может быть настолько всеобъемлющим и никакой компьютер не в состоянии производить столько вычислений, почему мы должны относиться к будущему так, словно оно предсказуемо?

Подразумеваемый ответ, который иногда формулируется и явно, состоит в том, что Вселенная — сама себе компьютер. Она вычисляет собственную судьбу шаг за шагом, бит за битом (или кубит за кубитом[207]). Известные нам в начале XXI века компьютеры, за исключением их манящей квантовой разновидности, работают детерминистски. Определенные входные данные всегда дают на выходе одно и то же. Наши входные данные, повторим, представляют собой всю полноту начальных условий, а наша программа — законы природы. Это весь наш инструментарий — и вообще все, что у нас есть: будущее во всей его полноте уже существует. Никакой информации добавлять не нужно, открывать больше нечего. Никакой новизны и никаких сюрпризов не будет. Остается лишь клацанье логических передач — простая формальность.