Рай для немцев

Гитлеровская геополитика базировалась в первую очередь на стремлении к преодолению чувства национальной ущербности и позора, царивших в обществе после Первой мировой войны. В 1934 г. на партийном собрании Гитлер сказал, что «мы не должны чувствовать себя неполноценной расой, никчемной и бесполезной швалью, которую может попирать ногами любой, кому это вздумается. Напротив — мы должны ощущать себя великой нацией, которой просто однажды не повезло и она попала под водительство безумцев, но ныне этот великий народ вновь свободен от прежнего неожиданного наваждения»^{240}. Обращение победителей с Германией казалось немцам особенно унизительным и подлым по той причине, что таким образом раньше обращались только со слаборазвитыми колониями Африки или Азии. Версальскую систему немцы рассматривали как серию беспрецедентных актов унижения, вызванных желанием навредить Германии. Французский правый публицист Дрие ла Рошель удачно сравнивал Германию после Версальского мира с Францией при Наполеоне III — эта Франция, спустя 35 лет, мечтала об отмене договоров 1815 г. и хотела нового Наполеона, чтобы найти в нем утешение за потерю прежнего^{241}. Также и поколение Гитлера сформировалось в вильгельмовской Германии, в которой сам собой разумеющимся был имперский статус страны; по этой причине требования ревизии Версальского договора обладало мощной объединяющей силой и находило полную поддержку в рейхсвере, промышленности, партиях и общественности. Для Гитлера, однако, ревизия безусловно несправедливых Версальских установлений была только началом: его видение будущей немецкой геополитики было отличным от старой немецкой политической элиты. Это видение во многом определялось романтическим стремлением к безграничной экспансии, ценность которой в самой экспансии и заключалось, потому что только она и могла в полной мере обеспечить поступательное развитие страны. Геополитическую направленность Гитлера лучше всего описал в 1925 г. один из идеологов немецкой «консервативной революции» Эрнст Юнгер: «Устремление в неведомые дали и в безграничное мы унаследовали от самой природы нашего национального германского духа, который поможет нам в будущем сформировать такой империализм, который, — не как прежний жалкий кайзеровский империализм, концентрировавшийся на незначительных прерогативах наших пограничных провинций или на обладании какими-то южными островами, — будет претендовать на все»^{242}. Иными словами, когда Гитлер стал канцлером, он не был ревизионистом[16] (несмотря на ненависть[17], которой дышат страницы «Майн кампф», на которых он пишет о Франции: французский империализм он понимал и разделял его взгляды, но сам шел значительно дальше). Гитлер считал, что будущее Германии можно гарантировать, лишь военными средствами обеспечив стране «жизненное пространство» на Востоке. Это позволило бы Гитлеру расселить «излишки» населения и гарантировать желанную хозяйственную автаркию. Во «Второй книге» он писал, что-либо Германия станет мировой империей, либо вообще перестанет существовать^{243}. Реализация этой цели предполагала отказ от прежних принципов и норм внешней политики — цена риска была очень высока, поскольку Гитлер мог лишиться всякого доверия в Европе. Последнее, впрочем, нельзя слишком переоценивать: известно, что честность и приверженность принципам в политике мало значат, но и вовсе сбрасывать их со счетов, как это сделал Гитлер, тоже нельзя.