Расширение прав и возможностей женщин в России

Можно ли провести такое исследование, чтобы оно было интересным не только сообществу ученых в США и Западной Европе, но также оказалось полезным и для людей, с которыми я работала?

Культура и власть

Хотя постсоциалистический контекст и стал новым пространством для конкретной антропологический работы[26], проблематика власти и ее ловушки в полевых исследованиях не были чем-то новым. В конце 60-х годов под напором марксистской, постколониальной и феминистской критики «классическая» парадигма исследований [Rosaldo 1989] рухнула. Ученые до сих пор бьются над проблемой власти в социальных исследованиях. Удобный образ антропологии – защитницы незападных народов – был разрушен, когда вдруг заговорили традиционные «объекты» антропологического исследования. Постколониальные феминистские ученые следующего поколения обратили внимание на то, что исторически антропология была заодно с колониализмом. Было показано, как антропология играла на руку противопоставлению культурной экзотичности незападных народов цивилизованному Западу [Abu-Lughod 1991; Asad 1973; Harrison 1991]. Привлекая внимание к проблеме власти в этнографическом контексте, эти работы ставили под вопрос право антропологов представлять «другого» и занимать «во всем этом» первое место.

Женские и феминистские исследования столкнулись с теми же проблемами, когда западные феминистки, благодаря женщинам неевропеоидных рас и женщинам из развивающихся стран (так называемого третьего мира), взглянули в лицо этой болезненной реальности. Пусть феминизм и выступал от имени женщин, но этот проект принадлежал в основном представителям белой расы, среднего класса, он был ориентирован на первый мир [Bell hooks 1981; Moraga, Anzaldua 1983]. Критика такого рода заставила феминисток признать, что феминистские тексты, предназначенные вроде бы для расширения возможностей женщин, на самом деле умалчивают о маргинальных группах; в научных отчетах происходит непреднамеренная повторная колонизация менее привилегированных групп, потому что они изображаются пассивными, угнетенными и однородными [Mohanty 1991; Spivak 1988].

Критика подняла глубинные вопросы об идентичности обеих дисциплин, всколыхнула их до самого основания. Разными путями обе дисциплины – феминистские исследования и антропология – пришли к тому, что стали считать себя проектами борьбы с гегемонией, поддерживающими интересы угнетенных[27]. Это зеркало, отразившее ученых столь нелестным образом, сыграло травмирующую роль. Перед исследователями была поставлена настоящая дилемма (известная как «кризис власти в этнографии» или «кризис репрезентации»): как вести научную работу и докладывать о результатах, не воспроизводя эти формы маргинализации?

Рефлексивность антропологии вытекает из этих политических сдвигов и последовавших за ними дебатов. С 1980-х годов все больше внимания в антропологии уделялось власти во время этнографических контактов (когда исследователь встречается с информантом) и позже – в момент репрезентации, когда исследователь пишет свой текст. Как мы позиционируем себя, когда выполняем исследование и пишем? Кому мы отдаем привилегированное положение, а кого замалчиваем? Как влияет сам факт нашего присутствия? Как влияет наш анализ [Abu-Lughod 1991; Clifford, Marcus 1986]? В ответ на эти вопросы некоторые антропологи с критическим складом ума принялись защищать новые отношения при исследовании – отношения сотрудничества. Некоторые исследовали сотрудничество на уровне репрезентации – работали с информантами при написании научного текста, ведении записей или создавали экспериментальные тексты [Behar 1993; Crapanzano 1980; Shostak 1983]. Другие же сделали акцент на практической работе этнографа и возможностях ангажированного поведения активиста [Enslin 1994]. Исследователи-феминистки, особенно выступающие за межкультурные или переходные формы исследования, подобрали разные метафоры, чтобы выразить вторую цель: «разговор» [Haraway 1991], «разговаривать с» [Alcoff1994] и «коалиция» [Grewal, Kaplan 1994][28].