Рассказы и сказки

— Я ведь заходил иногда к вам, — проговорил он своим мягким, сладостным и печальным голосом, который, точно елей, проникал в самое сердце, — теперь я уезжаю отсюда, навсегда… Я и думал…

— Ну, ну, что ж, — уже спокойней сказал отец, — садись, молодой человек! Это даже похвально с твоей стороны, что не забываешь хозяев… Что ж, пожалуйста…

— Доченька, — обратился ко мне отец, — надо б ему что-нибудь дать!

Побледневший "помощник", у которого дрожали губы, горели глаза, привскочил даже, но затем тут же лицо его вновь приняло прежнее печальное выражение.

— Нет, реб Иуда, ничего мне не надо, спасибо, будьте здоровы!

Он никому не подал руки, а на меня едва взглянул.

В этом взгляде я все же почувствовала укор. Мне казалось, что он меня в чем-то обвиняет, что он никогда мне не простит; но чего именно — я и сама хорошо не знаю.

И я снова лишилась чувств.

— Уже третий раз, — слышу я, как мама говорит отцу

— Ничего, в таком возрасте это случается… Но, упаси бог, узнает реб Зайнвел, расторгнет помолвку! Хватит с него больных жен…

Но я не была больной.

В обморок я упала всего лишь еще один-единственный раз, и то уже потом — на свадебной трапезе, когда я впервые хорошо рассмотрела реб Зайнвела.

Нет, я не больна!

Даже вчера, когда фельдшер, обрезавший раз в месяц моему реб Зайнвелу ногти, которые у него врастают в пальцы, уходя спросил, помню ли я его помощника, и сообщил при этом, что тот недавно умер в одной из варшавских больниц, — даже тогда я не упала в обморок, а едва уронила слезу. Я даже сама ее не почувствовала, но фельдшеру слеза моя понравилась.

— Вы добрая, — сказал он.

И только тогда я ее почувствовала на щеке.

И всего только!

Я здорова! Я уже пять лет живу с реб Зайнвелом!..

Как я живу — об этом я, быть может, расскажу вам в другой раз

Иона Бац

1915

Перевод с еврейского Л. Гольдберг

Богач воскресает, меламед внезапно умирает

Двадцать лет учительствовал в местечке меламед Авигдор; учились у него дети самых богатых родителей. И вдруг заболел- пошла горлом кровь; потерял сразу голос, страшно похудел.

— Жаль беднягу, — вздыхали в местечке, — прекрасный талмудист и хороший меламед!

Авигдор одинок, как былинка в поле. Сюда приехал он откуда-то из чужих краев, нет у него ни близких, ни родных… К тому же он недавно овдовел и остался с четырехлетним мальчуганом на руках. Дети у него никак не выживали; а в последний раз "сама" умерла от родов. Богу ведь иска не предъявишь…

Община, однако, не забыла Авигдора.

Во-первых — порешили в синагоге: несправедливо будет лишить его заработка. Ведь он, бедняга, изойдет, как свеча. Говорят, правда, что чахотка заразительна; но мало ли что там говорят! Мы-то знаем: жизнь и смерть в руках божьих, да будет благословенно имя его! Без его соизволения ангел смерти ничего делать не смеет; без его ведома и волос с головы человека не упадет.

Так и порешили в синагоге в часы утренней, потом и в часы предвечерней и вечерней молитв.

И все же Авигдор остался без заработка.

Нарушил сговор выскочка, новоиспеченный богач — двоюродный брат местечкового фельдшера. Ну, а за ним уж забрали ребят и остальные родители.

Община, однако, не может равнодушно наблюдать, как помирает с голоду еврей и хороший талмудист.

Необходимо что-то сделать! Этого требуют и божеские законы и человеческая справедливость.

Но возникает вопрос: кто же должен это сделать? Вся синагога того мнения, что обязанность эта падает, в первую голову, на тех лиц, которые лишили его хедера. А эти, в свою очередь, заявляют, что все евреи отвечают друг за друга и содержать еврея-талмудиста обязана вся община в целом. Они-то рук не умоют, от посильного участия не откажутся, но всю тяжесть брать на себя — это нет!