Рассказы и сказки

— Это все по воле божьей. За сиротами там, в небесах, следят… Нельзя нам его оставлять…

Оба приятеля пожимают плечами… Что это сталось с Ионой? Что-то он чересчур серьезен нынче, чересчур благочестив. Совсем непохож на обычного Иону. Все же они мельком бросают взгляд на ребенка и содрогаются: запуганный, дрожащий птенец; душа болит.

— Как тебя звать, мальчик? — мягко спрашивает кондитер.

— Довидка, — еле произносит ребенок.

— Так что же? — снова спрашивает Иона.

Они молчат.

— Посоветуйте что-нибудь! — умоляет их Иона.

Но приятели уже отвернулись и не глядят на сироту.

— Возьми его к себе, — говорят оба, не подымая опущенных в землю глаз.

— А моя жена?

Они молчат. Всем известно, что дома у Ионы власть у Сореле в руках. Стоит только долговязому Ионе вспомнить, что надо идти домой, как он сразу становится печальным, опускает голову. Подойдет к двери и, раньше чем взяться за ручку, стоит некоторое время в раздумьи — нельзя ли куда-нибудь уйти хоть еще на миг. А если уж некуда, опустит голову еще ниже и войдет. Дома ходит он согнувшись в три погибели… Речистый Иона, первый весельчак на любой пирушке, вожак в любой молельне, мастер выпить и в морду дать; Иона, которого боится раввин, вся община, — дома тише воды, ниже травы… Там он совершенно неузнаваем!

— Она бы мне всю жизнь отравила! — говорит Иона. — Она и своим дышать не дает, — заканчивает он со вздохом.

— Где же ты, шут бы тебя побрал?..

— Ну, что поделаешь с бабой?..

Приятели молчат. Действительно: что поделаешь с бабой? Какому-нибудь почтенному гражданину, если чересчур надоест, можно и морду набить; раввину — ответишь грубо, он уползет, как в мышиную нору… А баба с ее воем да с ноготками… Нет, тут ничем не поможешь!

— Знаешь что, Гешель, — точно пробудившись ото сна, говорит Иона, — возьми ты его к себе!

— Ты с ума спятил! У меня для своих хлеба нет… Знаешь ведь, какие нынче заработки!

— Я полагаю — за плату…

— А кто платить будет?

— Сколько ты хочешь в неделю?

— Ну хоть бы рубль в неделю, — отвечает Гешель. — Но кто же будет платить? — продолжает он.

Всем известно, что узелок с деньгами находится у Сореле, а не у Ионы, она ему подчас и на рюмку водки не даст. Хоть зарабатывает он, слава богу, неплохо: плотник хороший.

— А если наши именитые будут платить? — спрашивает Иона.

— Ого, так и жди их!

— Они обязаны платить! — топает Иона ногой.

— Иона! — говорит кондитер, — брось ты это! Зачем тебе ввязываться в общественные дела? Давно в городе распри не было? Хочешь снова огонь разжечь?

Гешель советует то же самое:

— Давай сиротку, я отведу его в синагогу.

— Я его сам отведу, — твердо заявляет Иона.

— Ах, ты уже привязался?

Оба приятеля пожимают плечами и уходят.

Иона стоит некоторое время в раздумьи, потом кричит им вслед:

— Гешель, так помни: рубль в неделю!

— Я помню! — отвечает Гешель уже издали.

— Бес какой-то вселился в него, упаси господи, — говорит кондитер.

— Ну, знаешь, жаль все-таки, — отвечает Гешель.

— Конечно, жаль, — повторяет кондитер, — но я тебе вот что скажу: жалость — дорогое удовольствие для бедняка!

Они сворачивают в переулок и заходят в первый попавшийся шинок хватить по рюмке.

А Иона все еще стоит на том же месте и держит сироту за руку. Он все еще раздумывает.

В синагоге между предвечерней и вечерней молитвами

— Что ты тут делаешь, Ионочка? — спрашивают у Ионы, завидя его в синагоге между предвечерней и вечерней молитвами.

Но в городе, слава тебе господи, тихо. Поэтому люди, успокоенные, проходят мимо, не выпуская изо рта чубука; или же соберутся в кружок, толкуют. Потолковали тут уже об Авигдоре, наговорили всякого добра, что только возможно было. Потом! перешли к базарным ценам, к распродажам, к политике. Об эмиграции люди тогда еще не знали.

К сиротке отнеслись сегодня несколько лучше. Заметят его, остановятся на секунду, вздохнут, а иной и по шапчонке погладит.

Но вот вдруг поднялся шум. Все взоры обратились к столу посреди синагоги. Иона там. Мальчика он поставил на стол. Ребенок заплакал, ему хочется слезть со стола или хотя бы сесть. Ему боязно стоять так высоко над всеми. Но Иона не пускает его. Удерживая его за воротник капотки, он старается его успокоить.

— Тише, Довидка, — шепчет он ему, — тише, я стараюсь ради твоего блага!

Мальчик всхлипывает, но уже несколько тише.

Со скамей у восточной стены, у которой сидят именитые горожане, доносится голос:

— Ногами на стол! Сойди сию же минуту, балбес!

Иона узнает голос говорящего и отвечает спокойно, но твердо:

— Не бойся, Рувимка, не бойся, благочестивая душа! Сиротка босиком стоит. Сапожек у него давно уже нет.

И, возбужденный своими же словами, добавляет сердито:

— И он будет тут стоять, пока его не обеспечат всем!

Прихожане, заинтересованные, молчат.

— Ему, правда, трудно стоять, — продолжает Иона, — он босиком был на кладбище, поранил себе ножку. Но стоять он все же должен, уважаемые! Должен, потому что он сирота и нуждается в том, чтоб о нем позаботились.

— Погляди-ка на этого благодетеля, — отзывается кто-то сбоку.

— Приступайте к молитве! — кричит другой.

— Кантор, к аналою! — командует староста.