Рассказы и сказки

Ха-ха-ха! — Он бросает взгляд на печку. — Ха-ха-ха! — Он чуть не надрывается со смеху. — Иекл, Берл, Захариа… Все трое. Ха-ха-ха! Они спрятались на печке… ах, жулики!.. Ха-ха-ха!.. Жалко Шпринце, жалко! Хорошо бы, если бы и она дождалась этой радости… Меж тем Хоно заказывает к ужину гуся… "Хоно, Хоно, ты не узнаешь меня?.. Ведь это я!.." И ему кажется, будто он целуется со своим сыном.

— Слышишь, Хоно, жаль матери, жаль, что она не видит тебя. Иекл, Берл, Захариа, долой с печки! Я вас сразу же узнал. Слезайте же, я знал, что вы придете. Доказательство вот — я принес вам сыр, настоящий овечий сыр!.. Взгляните-ка, ну, детки! Вы, помнится мне, любили солдатский хлеб! Что, не так?..

— Да, жалко мать!..

И кажется ему, что все четыре сына окружили его, целуют, крепко прижимают к себе.

— Вольно, детки! Вольно! Не прижимайте меня так сильно! Я уже не молодой человек. Восьмой десяток пошел… Вольно!.. Вы душите меня, вольно, детки мои!.. Старые кости! Осторожно! У меня деньги в кармане! Слава богу, мне доверяют деньги!.. Довольно, детки, довольно!.. Довольно…"

Он замерз, с рукой, прижатой к боковому карману…

Берл-портной(Из хасидских рассказов)

1894

Перевод с еврейского Д. Маневич

Бердичевская синагога. Канун судного дня. Под вечер

"…С соизволения божия, с соизволения людского".

Старики произнесли последние слова молитвы и уселись по своим местам.

Рабби Леви-Ицхок у амвона. Он должен произнести "Кол-нидрей" и молчит. Все взоры устремлены на спину Леви-Ицхока. В женском отделении синагоги тишь, как на море перед бурей. Он начнет и, может быть, как это иногда бывает с ним, с проповеди. Сначала же побеседует с всевышним, как с близким, по душам, на простом языке…

Но рабби Леви-Ицхок, облаченный в белый хитон и талес, неподвижен и молчит.

Что это означает?

Неужели врата молитв еще закрыты в такой поздний час? Или не в силах рабби Леви-Ицхок постучать, чтобы открыли? Он стоит, склонив голову слегка набок, ухо — кверху, точно оттуда ему что-то доносится. Не прислушивается ли рабби Леви-Ицхок, как будут открывать врата молитв?..

И вдруг рабби Леви-Ицхок оборачивается лицом к народу и зовет:

— Шамес!

На зов бежит синагогальный служка. Рабби Леви-Ицхок спрашивает его:

— Берл-портной уже здесь?

Молящиеся поражены. Синагогальный служка дрожа лепечет: "Не знаю", оглядывает всех. Рабби Леви-Ицхок тоже оглядывается и говорит:

— Нет, не пришел! Остался дома. — И снова обращается к служке: — Ступай к Берлу-портному домой, позови сюда. Скажи, что я, Леви-Ицхок, духовный глава общины, зову его.

Синагогальный служка уходит.

Берл-портной живет на этой же улице, недалеко от синагоги. Ждать его долго не приходится. Он является без белого хитона и талеса, в будничной одежде, нахмуренный, глаза — не то злые, не то испуганные. Он подходит вплотную к рабби Леви-Ицхоку:

— Вы меня звали, рабби? Вот я пришел к вам!

"К вам" подчеркивает он.

Рабби Леви-Ицхок улыбается.

— Скажи мне, Береле, почему так много говорят о тебе в небе? Ведь чертоги господа полны тобою! Какой шум ты там поднял! Ничего другого не слыхать, только: "Берл-портной" да "Берл^-портной".

— Да? — торжествует Берл-портной.

— У тебя какая претензия есть?

Отвечает:

— Конечно!

— К кому?

— К всевышнему.

Прихожане готовы разорвать портняжку на части. Рабби Леви-Ицхок еще шире улыбается:

— Может быть, ты нам расскажешь, Берл, в чем дело?

— Отчего же нет? Готов здесь даже тяжбу затеять с богом. Ну как, говорить?

— Говори.

И Берл-портной начал:

— Все лето, рабби (да не случится это с вами!), я не имел работы. Никто не дал мне заработать… ни еврей, ни- да не будь он помянут рядом! — иноверец. Хоть ложись да помирай.

— Может ли это быть? — не верится рабби Леви-Ицхоку. — Потомки Авраама, Исаака и Якова — милосерднейшие из милосердных. Надо было поверить им свою нужду.

— Нет, рабби, никогда! Я никому не жалуюсь и ни у кого не беру. Подачек от людей Берл не желает. Всевышний обязан пред ним, как и пред другими.

Но вот что сделал Берл: дочь свою в прислуги отдал-куда-то в большой город.

И сидит Берл дома, ждет: что сотворит его "святое имя".

Наступает праздник кущей. Открывается дверь. Ага, дождался: входит в дом посланец от пана — зовут шубу шить.

Хорошо! Владыка мира позаботился!

И вот Берл отправляется и прибывает в замок к пану. Ему отводят отдельную комнатку, дают сукно и мех.

— Видели бы вы, рабби, какие лисьи шкурки! Лисьи из лисьих…

— Ведь уже время приступить к "Кол-нидрей"! — торопит его рабби Леви-Ицхок. — Словом, ты сделал свое дело как следует. Что же было дальше?

— Пустяки! Три шкурки остались.

— И ты их взял себе?

— Это было не так легко, рабби, как говорится. Когда выходишь из замка, у ограды стоит страж. Если у него явится подозрение, то он обыщет тебя с ног до головы, даже сапоги снимет. И если бы, не дай бог, шкурки у меня нашли, то… у пана и собаки и гонцы есть…

— Ну, и как ты поступил?

— Но ведь я Берл-портной! Пошел на кухню, попросил хлебец с собой.

Рабби Леви-Ицхок прерывает:

— Как, хлеб иноверцев?