Растление великой империи

И какой облегчающей отдушиной выглядит на этом фоне второй том «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург! С каким подлинно христианским состраданием вглядывается она в каждого, с кем сводит ее лагерная судьба: в надзирателя, следователя, проститутку, начальника лагеря, блатного и вольнонаемного. Для нее они прежде всего люди, падшие ангелы, а не социальные или политические монстры. Мало того, в собственных несчастьях она обвиняет в первую очередь не их, не систему, не общество, а саму себя. И эта возвышающая душу переоценка собственной судьбы делает эту книгу подлинно христианским свидетельством эпохи.

С той же душевной и духовной благодарностью читал я совсем недавно и лагерные воспоминания Ефросиньи Керсновской, опубликованные в прошлом году в «Знамени».

В сибирскую пору своей биографии мне и самому пришлось пережить нечто похожее. Дорогой ценой, помнится, дался мне тогда мой весенний переход от базы у Хантайского порога до первого ненецкого поселения на енисейском берегу. Но, честно говоря, в сравнении с ее одиссеей мои недолгие плутания по тайге выглядят сегодня увеселительной прогулкой по туристической трассе. Сколько же все-таки в состоянии вынести человек, движимый неистребимой волей к жизни и верой в собственную правоту! Причем не только вынести, но и не потерять при этом образа и подобия Божьего.

Эта ее непроницаемость для разрушающего душу соблазна ненависти и отчаяния обращает повествование в одну беспрерывную и жизнеутверждающую молитву. Отсюда пронизывающая рассказ неистребимая «милость к падшим», что сообщает ему подлинно христианское звучание.

Не могу не упомянуть в связи с этим и гулаговские записки Олега Волкова, хотя ко всему написанному о них мне нет надобности что-либо добавлять. К тому же у Волкова сказывается еще и аристократическая традиция, которая, вопреки общепринятому в послеоктябрьское время мнению, проявляется прежде всего в естественной демократичности.

Всем бы нам так-то, да не получается, оттого и видится мне наше общее будущее таким провальным и безотрадным.

В связи с этим мне вспоминаются шестидесятые годы, когда впервые по каналам «Тамиздата» в Советский Союз начал довольно широко распространяться сборник «Вехи».

Трагическая панорама предреволюционной эпохи открылась перед нашей отечественной интеллигенцией и вызвала в ней такое сочувствие и взаимопонимание, что, казалось, если не навсегда, то во всяком случае на целое покбление отвратило ее от всякого радикализма.

Но едва только, с возникновением и расширением гласности ей — этой интеллигенции — позволено было откровенно высказаться, как обнаружилось, что никакие «Вехи» и сопутствующие им свидетельства абсолютно ничему ее не научили. С чувством горечи и недоумения встречаю я под самыми разрушительными призывами и обращениями, даже порой в поддержку насильственного сопротивления системе, подписи тех, кто тогда горячо одобрял и пропагандировал идеи этого пророческого сборника. Хоть криком кричи!

Как тут не процитировать пассаж из воспоминаний Великого Князя Александра Михайловича:

«Императорский строй мог бы существовать до сих пор, если бы «красная опасность» исчерпывалась такими людьми, как Толстой и Кропоткин, террористами, как Ленин и Плеханов, старыми психопатками, как Брешко-Брешковская или же Фигнер или авантюристами типа Савинкова и Азефа. Как это бывает с каждой заразительной болезнью, настоящая опасность революции заключалась в многочисленных носителях заразы: мышах, крысах и насекомых… Или же, выражаясь более литературно, следует признать, что большинство русской аристократии и интеллигенции составляло армию разносчиков заразы. Трон Романовых пал не под напором предтеч советов или же юношей-бомбистов, но носителей аристократических фамилий и придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов, профессоров и других общественных деятелей, живших щедротами Империи. Царь сумел бы удовлетворить нужды русских рабочих и крестьян; полиция справилась бы с террористами. Но было совершенно напрасным трудом пытаться угодить многочисленным претендентам в министры, революционерам, записанным в шестую книгу российского дворянства, и оппозиционным бюрократам, воспитанным в русских университетах.