Растление великой империи

В нескольких шагах по коридору была дверь в большую общую комнату, там бушевала республика, там «в рот» и «в нос» слали все авторитеты, — здесь же были привилегии, и, держась за них, мы должны были всячески соблюдать законность. Слетев в ничтожные маляры, я был бессловесен: я стал пролетарий и в любую минуту меня можно было выбросить в общую (выделено мною — В. М.). Крестьянин Прохоров, хоть и считался «бригадиром» производственных придурков, но назначен был на эту должность именно как прислужник — носить хлеб, носить котелки, объясняться с надзирателями и дневальными, словом, делать всю грязную работу (это был тот мужик, который кормил двух генералов).

Итак, мы вынужденно подчинялись диктаторам. Но где же была и на что же смотрела великая русская интеллигенция?»

Вы действительно хотите знать об этом, многоуважаемый Александр Исаевич? Охотно отвечу: они были там же, где и вы, в той же аккуратно смоделированной Системой комнатке, только размером побольше, под управлением энкавэдистов и генералов и подобострастно или, в лучшем случае, молчаливо смотрели туда же, то есть в сторону начальства, лишь бы не попасть в «общую».

Разница тогда между вами, Александр Исаевич, была чисто пространственная и материальная. Духовно же — никакой.

Так чего уж там на зеркало пенять!

Вот так.

Постскриптум. А ведь были люди, которые не соблазнились «смоделированной комнаткой», не унизили своего человеческого достоинства ни подобострастием, ни молчаливым терпением перед начальством. Только, как правило, не из интеллигентного круга. В опубликованных в пятидесятые годы на Западе послевоенных воспоминаниях племянника генерала Краснова — Николая рассказывается об одном из таких — самом молодом генерале казачьих войск, начальнике оперативного отдела штаба красновского корпуса — Васильеве.

Будучи осужденным по процессу Краснова и его соратников на двадцать пять лет каторжных лагерей, он наотрез отказался от предложений пойти в лагерную самодеятельность или получить работу в лагерной обслуге, предпочтя этим спасительным соблазнам общие работы, где и погиб, как сообщили советские власти его сыну, профессору Сорбонны — Михаилу Васильеву, от дистрофии на лесоповале под Тайшетом.

Да, многоуважаемый Александр Исаевич, как видите, были люди в наше время, богатыри — не мы.

И в заключение еще одна цитата, по-моему, уже приводимая мною где-то:

«Не гувернер, а вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки — это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам выйти на самостоятельную дброгу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеградский — это питомцы университетов, это наши профессора, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила… Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр.»

(А. Чехов. Из письма к И. И. Орлову от 22 февраля 1899 г.)

Солженицын сегодня

Честно говоря, многие годы я считал, что откровенный разговор о Солженицыне до времени неуместен, ибо он не просто отдельная личность или один из писателей, но и в определенной мере персонификация современной отечественной литературы, а может быть, и более того — всей нашей современной истории. По этой причине любой, даже сугубо эстетический разговор вокруг его творчества неизбежно перерос бы в идеологическую полемику, где внелитературные страсти, по естественной инерции сложившейся в нынешнем обществе ситуации, возобладают над профессиональной сутью обсуждаемого предмета. Разрушительные последствия подобной дискуссии для русской литературы нетрудно себе вообразить.