Растление великой империи

«Я ненавижу эту державу, кровожадную, как хорек, шершавую, как устав караульной службы, и однозначную, как дубинка омоновца».

«У нас народа лишь десятая часть, а все остальное — тупая и бессмысленная чернь».

«Всю жизнь я пыталась поднять народ с колен, но он рожден ползать».

Все — из В. Новодворской.

Читаешь и диву даешься: посмотреть на нее, послушать — всем Бог обнес, поди ж ты, претензий на трех Лимоновых и на двух Солженицыных с избытком. А вот еще один красавец, сорвавшийся с демократической цепи:

«До тех пор, пока в России не будут стоять памятники, например, немецким, итальянским, французским, румынским солдатам, погибшим здесь во время войны, и у них не будут лежать цветы, мы не излечимся как нация».

Автора? Знакомьтесь: Юрий Афанасьев, бывший председатель нашего гитлерюгенда, то бишь пионерской организации СССР. Видно, стосковался по единомышленникам. Думаю, в порядке исключения надо бы позволить ему воздвигнуть один такой монумент. У него под окнами.

Последнему, хотя и несколько своеобразно, возражает столь же демократический мыслитель игумен (?!) Иннокентий Павлов в «Независимой газете»:

«Когда же наш народ можно будет считать имеющим здоровую нравственную основу? (Слушайте, слушайте! — В. М.) Отвечу со всей определенностью: когда вырастет поколение, которое не будет прощать ничего, никому, никогда».

Браво, игумен: открытие в современном богословии, прямо скажем, почти эпохальное! Только договоритесь же наконец между собой, залетные, чем же нам все-таки лучше излечиваться — мытьем или катаньем?

Но слово поэтам. Какое же историческое аутодафе без их лирического аккомпанемента:

«Россия должна быть уничтожена… Россия — утопия, страна, населенная призраками и мифами».

Это начинающая энтузиастка в журнале «Даугава». А вот откровения зрелого мастера в «Подмосковных известиях»: «Для меня это был финал детектива. Я наслаждался этим. Я терпеть не мог этих людей, и даже в таком положении никакой жалости у меня к ним совершенно не было. И, может быть, когда первый выстрел прозвучал, я увидел, что это заключительный акт. Поэтому на меня слишком удручающего впечатления это не произвело».

Это он о расстреле Белого дома. Вот уж воистину: «Надежды маленькой оркестрик под управлением любви».

Но если читатель наивно полагает, что наши прозаики здесь оплошали и безропотно уступили пальму первенства стихотворцам, то он глубоко и непростительно ошибается. Судите сами:

«Вселенная (то есть Россия.—В. М.), в которой обитают герои, нравственно индифферентна. В ней нет никакой эстетической структуры. Мертва здесь и так же гадка, как и палач».

Интересно, о ком это? О Сахарове? Пастернаке? Мандельштаме? Махоэлсе? Ахматовой? Марченко? Богатыреве?

Хотя далее поклонник этой прозы из лос-анджелесского еженедельника «Панорама» охотно разъясняет:

«Автор соскребает хрестоматийный глянец с портретов классиков. Гоголь и Достоевский у него — такие же негодяи и антисемиты, как и все окружающие».

Нам остается только поаплодировать как нашедшему себя в Америке молодому прозаику, так и его рецензенту.

Но коли уж высокая литература себя особо в выражениях не ограничивает, то сопутствующая ей публика и вовсе пустилась во все тяжкие. Один кричит по телевидению, что Россия одурела, другой утверждает, будто сегодня «требуется не трубка мира, а ЧК», третий и на ЧК не надеется, а спешит взять закон в свои руки и решать проблемы персональным самосудом: «буду резать, буду бить» (цитата из демократической «Сегодня»), а четвертый, теперь уже коллективный, в «Известиях» прямо требует от правительства: «Хватит говорить… Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи (т. е. их политические оппоненты. — В. М.) уважают только силу».

А какие имена под этим! Сплошь гуманисты, правозащитники, радетели за униженных и оскорбленных.